Глава 7

Время, прошедшее после несостоявшегося оборота, показалось мне смазанным. Я снова с головой ушел в работу, выкинув из нее все и всех, что мешало сосредоточиться. После поражения — я перехватил контроль в ту минуту, когда тело дракона уже обретало материальность — он больше не показывался. Я не чувствовал его совсем, как если бы часть меня отрезало и швырнуло с Ньелуаня — самой высокой точки нашего мира, расположенной в Фияне и именуемой драконьей бездной.

Этой части во мне больше не было, а оставшееся во мне пламя иртхана напоминало отголоски взрывной волны. Запястье, оплетенное поднимающейся уже под манжет рубашки чешуей, больше не горело. Его украшали металлические наросты на коже, покрытые льдом. Мировое сообщество, несомненно, порадовал бы факт, что в ответ на обращение к дракону я не чувствую ничего, но об этом я им сообщать не собирался.

Судя по молчанию Сообщества и Халлорана, они заняли выжидательную позицию, но как скоро их ожидание закончится, меня совершенно не беспокоило. К вопросу выхода из Мирового сообщества я подошел не за один день, и отступать не собирался. Им же в любом случае придется принять решение, поскольку пока я официально вхожу в состав Совета, с новыми законопроектами и прочей бюрократией у них возникают существенные сложности.

— Ферн Ландерстерг, к вам ферна Ригхарн без предварительной договоренности.

В том, что Солливер объявится, не было ни малейших сомнений. Разве что продержалась она чуть дольше, чем я себе представлял.

— Пусть войдет, Одер.

Солливер не вошла. Она влетела, если можно так выразиться — все же с эмоциями она справлялась куда лучше, чем Лаура. Тем не менее этот первый порыв, когда в ее движениях проявилась хищная резкость, я отметил сразу.

Она прошла, остановилась напротив меня, сложила руки на груди.

— Что это значит, Торн?

— Что именно? — уточнил я.

Вопрос не был риторическим, потому что съемки в Зингсприде и отказы по контрактам, которые должны были ей прийти, все-таки не были одним целым.

— Начнем с контрактов, — она шагнула ближе.

— Первая ферна не будет заниматься модельным бизнесом.

Солливер приоткрыла рот. Потом его закрыла. Потом выдохнула:

— Я не сказала тебе да, Торн.

— Ошибаешься, — я посмотрел ей в глаза. — Ты сказала «да», когда приняла харргалахт.

— Ты…

— Сядь, — я взглядом указал ей на стул. Взглядом и интонациями — говоря о том, что этот разговор продолжится исключительно на моих условиях. Или закончится прямо сейчас.

Солливер плотно сжала губы, но все-таки села. Хотя глаза метали молнии, а крылья носа дрожали, выдавая звериную ярость. Эта эмоция мне в ней тоже нравилась. С хищниками проще говорить, мы с ними похожи.

— Наш союз — уже состоявшийся факт, — произнес, по-прежнему не отпуская ее взгляда. — Мне казалось, ты это понимаешь. Или я ошибался?

Солливер слегка сжала пальцы на подлокотниках, но тут же расслабилась.

— Предпочитаешь ставить женщин перед фактом?

— Предпочитаю женщин, которые просчитывают факты задолго до того, как их перед ними поставят.

Она снова раздула ноздри, но промолчала. Ее умение держать паузы и удары тоже говорило в ее пользу.

— И мы вернулись к тому, от чего ушли. Заниматься модельным бизнесом ты больше не сможешь, зато сможешь уделять больше времени себе, отдыху и благотворительности. Помимо прочего, сейчас у тебя будет очень насыщенная жизнь. Например, завтра мы с тобой идем на премьеру в Ригн Свихт.

— Все-таки любишь ставить перед фактом, — Солливер усмехнулась.

— Это существенно экономит время. Будет лучше, если рядом со мной ты появишься уже с кольцом на пальце.

— А как же семейные ценности, Торн? — Она наклонила голову, голос ее сочился сарказмом. — Не боишься, что избиратели скажут, что ты меняешь невест, как перчатки?

Взгляд ее уперся в мою руку, и под вуалью предыдущих слов промелькнула предсказуемая провокация. Хорошо, что сейчас, потому что если бы Солливер с ней затянула, я бы, с наибольшей вероятностью, разочаровался.

— Если бы я боялся того, что и кто обо мне скажет, мне бы стоило подать в отставку прямо сейчас.

Ответить Солливер не успела: пиликнул коммуникатор.

— Ферн Ландерстерг, ферн Стенгерберг говорит — что-то срочное. Он отправил информацию вам на почту и ждет комментариев.

Я перевел взгляд на погасший монитор, коснулся его пальцами.

— Благодарю, Одер.

Информация от Стенгерберга оказалась фотографиями.

Фотографиями Лауры Хэдфенгер.

Взглянув на которые я почувствовал, как внутри рождается дикая, ледяная ярость.

Потому что помимо Лауры на них был Арден. Они вместе выходили из кафе, из какой-то забегаловки в Рагране, в дешевом, забытом всеми драконами районе места, где она решила снять себе квартиру. Я захлопнул ноутбук и перевел взгляд на Солливер.

— У тебя есть какие-то вопросы ко мне?

Она покачала головой:

— Всего один, Торн. Как ты предполагаешь нашу совместную жизнь, если общаешься ты исключительно приказами?

На этот раз дожидаться ответа она не стала, поднялась и вышла. Правильно сделала, потому что обсуждать ее личные заморочки я сейчас точно не был намерен. Ее дело — улыбаться на камеру, и она приняла правила игры. В отличие от Лауры Хэдфенгер ее даже учить улыбаться на камеру не надо.

Я несколько раз сжал и разжал пальцы, перчатке все равно не грозило вспыхнуть, но чешуя хрустнула с такой силой, как будто ломались кости. Я почти смирился с тем, что рядом с ней трется Эстфардхар, но появление рядом Ардена снова подняло внутри волну, сравнимую по силе с Ледяной.

Арден.

Наблов Арден.

Я коснулся коммуникатора, и Стенгерберг ответил сразу же.

— Почему вы его вообще выпустили?

— Торн, у него нет запрета на выезд. Ты лично подписал ему белый паспорт.

Белый паспорт выдается дипломатам, мергхандарам на особом задании или же специальным агентам. Ардена я освободил от запрета на выезд (учитывая специфику его работы), потому что знал его много лет. Потому что даже Эллегрин не позволил встать между нами.

— Хорошо, — коротко ответил я. — Давно он вернулся?

— Сразу же. Они с ней просто разово встретились в кафе.

— Хорошо. Жди инструкций.

Я отключился, поднялся и подошел к окну.

Мне нужно было время, чтобы переварить эту ярость и осмыслить встречу, которая казалась немыслимой. Зачем Ардену встречаться с Лаурой Хэдфенгер? Если она не беременна. А если она беременна, и он промолчал?

Я вернулся к столу и вдавил палец в коммуникатор.

— Одер, соедини меня с Арденом. Срочно. — Я перевел взгляд на прикрытые завесой тонировки высотки за окнами. — Где бы он ни был.

— Хорошо, ферн Ландерстерг.

Коммуникатор пиликнул за моей спиной спустя пять минут. Я приблизился к столу и снова коснулся панели.

— Что такого произошло, Торн, что ты общаешься со мной через секретаря?

— Это ты мне расскажи, Арден, что такого произошло, что ты за моей спиной встречаешься с Лаурой Хэдфенгер.

Из трубки донесся смешок.

— За твоей спиной, учитывая, что на ней у тебя глаза Стенгерберга, сделать что-либо невозможно. Я встречался с Лаурой, чтобы сказать, что в случае ее беременности ей грозит опасность, и ей нужно срочно принять меры, чтобы уберечь и себя, и ребенка.

— Она беременна?

— Я не знаю.

Я опустился в кресло.

— Она подпустила тебя к себе, Арден.

— Да, это действительно чудо.

— И ты не взял у нее кровь?

По ту сторону связи воцарилась короткая пауза. Которая, впрочем, ожидаемо прервалась:

— Торн, о чем ты вообще говоришь?

— Я говорю о том, что ты мог привезти мне анализы.

— Ты это сейчас серьезно? Как ты себе это вообще представляешь? Она говорила со мной исключительно потому, что я пригласил ее в кафе. Эта женщина представляет тебя кем-то вроде глубоководного дракона, и если честно, временами я с ней согласен.

— Мне совершенно все равно, кем она меня представляет. Мне важно знать, носит она моего первенца или нет. Ты можешь это сделать, и ты можешь сделать это так, что мы не окажемся в состоянии холодной войны с Раграном. Лаура Хэдфенгер при всех ее странностях чрезвычайно доверчива, и, если ты проведешь с ней определенную работу, она согласится сдать тебе анализы добровольно.

Очередной паузы мне хватило, чтобы просмотреть экономические показатели. Вскользь, конечно, но тем не менее.

— Торн, если она беременна, ей действительно нужна помощь. Ей действительно нужен ты. Почему бы тебе не поговорить с ней нормально?

— Напомни, у тебя дополнительный диплом психолога? — поинтересовался я. — Оставь свои умозаключения при себе и выполняй приказ, Арден. Рядом с ней трется Эстфардхар, это может создать определенного рода сложности, но если она беременна от меня, сложности будут уже у него. Даю тебе отпуск на месяц, Стенгерберг и Мирденхард из внешней разведки сделают все, чтобы тебе было легче работать. За это время у меня на столе должен лежать отчет с результатом исследований ее крови.

— Нет.

Ответ, в сущности, был предсказуем. Потому, что я хорошо знал Ардена.

— Я повторю второй раз исключительно потому, что мы друзья. Мне нужны ее анализы, и их сделаешь ты.

— Эта женщина заслуживает лучшего, Торн. И она совершенно точно не заслуживает того, чтобы все подряд ее предавали. Исключительно потому, что мы друзья, я сейчас с тобой все еще говорю, и мой ответ останется неизменным. Нет.

Я постучал пальцами по столу. Залитый солнцем Хайрмарг казался чужим, как если бы я только что случайно здесь оказался, а не провел в нем всю жизнь.

— Нет, — повторил я. — В таком случае, Арден, ты пойдешь под трибунал.

— Трибунал? — хмыкнул друг. Или бывший друг. Пока что я смутно понимал, кто он для меня, потому что все, что было привычным, осыпалось как под ударом лавины. — В мирное время?

— Что ты знаешь о мире? — поинтересовался я. — Или о том, что сейчас происходит в мире?

— Так расскажи мне, Торн. Поговори со мной нормально, а не приказами.

«Как ты предполагаешь нашу совместную жизнь, если общаешься исключительно приказами?»

«Поговори со мной. Пожалуйста».

Это тихое, совершенно без претензий, прозвучавшее в тот вечер, когда я забирал ее из дома отца после случившегося в ресторане взрывает мир ледяным пламенем. Потому что я-настоящий и я-сидящий в тот момент рядом с ней — мы стоим на противоположных полюсах, но сейчас я снова становлюсь им. До боли сжимаются пальцы от невозможности ее обнять, и что-то похожее раздирает грудь изнутри. Я знаю, что если сейчас позволю это себе, она утонет в моих объятиях, и мир больше никогда не будет для меня прежним.

Она, одна ее просьба, способна была изменить все.

Это я допустил, чтобы это случилось — с ней. Это я приказал мергхандарам стоять за дверями. Не приближаться, чтобы не портить ей праздник.

Потому что попросила она.

Так же, как просила меня снять щиты. И в тот момент, когда я соглашался, я просто представлял себе ее улыбку. Ее счастье. Ее последнюю встречу с однокурсниками в неформальной обстановке, потому что мы оба прекрасно понимали: после официального обручения подобное будет уже невозможно.

Я вспоминаю, и грудь сдавливает, как от нехватки воздуха. Я помню, насколько я был близок к тому, чтобы притянуть к себе эту девочку, чтобы держать ее у самого сердца. И не менее близок к тому, чтобы просто свернуть тому парню шею — без объяснений и разбирательств, просто потому что могу. Потому что он заставил ее через все это пройти. Потому что он ее касался.

Но я смотрю на нее — и даже ярость рассеивается, тает под этим солнечным взглядом. Поразительно, насколько теплыми могут быть глаза. Я никогда не видел таких, и никогда больше не увижу, потому что это меня разрушит. Она меня разрушает — все, к чему я шел столько лет, и делает меня слабым. Именно ее я не смогу защитить, если все продолжится в том же ключе.

Она говорит. Что-то пытается объяснять, но мне не нужны эти объяснения.

Я знаю, что она не виновата, но мне сейчас важно совершенно другое. Мне важно удержать себя на той грани, к которой мы оба подошли. Поэтому когда она замолкает, когда ее последний вопрос — что ты чувствуешь — повисает в воздухе, я говорю: — Ничего.

Меня понемногу отпускает. Привычный контроль растекается силой по телу, пальцы больше не сводит от желания ее обнимать, пропуская между них длинные светлые пряди. Я вполне способен объяснить, в чем дело, и я говорю то, что должен. Впрочем, когда я это говорю, мне уже не хочется сжимать горло того парня, чувствуя, как хрустят позвонки. Я это констатирую, как факт — и отпускаю.

Сильные чувства не для меня.

Мне они категорически противопоказаны. Когда в тебе живет такая сила, когда ты стоишь у власти, ошибку можно допустить только один раз. Ошибку, которая не повлекла за собой критические последствия, и я ее допустил. Сегодня. Когда позволил ей пойти на этот обед, выпускной, не суть важно.

Сейчас мое сердце бьется ровно, я знаю, что все выясню и во всем разберусь.

Я все решу.

Это главное.

Остальное — подождет.

Реальность оживает голосом Ардена в тот самый момент, когда я в нее возвращаюсь.

— Торн? Торн, все в порядке?

— Все, — коротко отвечаю я.

— Ты замолчал.

— У тебя есть сутки, чтобы принять решение. 1439f7c

Я отключаюсь, не позволив ему ответить. Случай с Арденом — как раз тот самый, в который я слишком глубоко погрузился. Что касается мирного времени, сейчас мы как никогда близко к состоянию холодной войны. Халлоран просто так не оставит то, что начал я, а я не откажусь от того, что считаю важным. Негласное соперничество Аронгары и Ферверна началось задолго до нас, но если в прошлом правящим удавалось изящно обходить острые углы, сейчас это уже не вариант. В Мировом сообществе все равны — в теории — но в любом обществе существует негласный лидер.

Это практика.

Или реальность, в которой все заглядывают в рот Халлорану, потому что гуманитарная помощь и всякие миротворческие течения — это его прерогатива. Я сторонник того, что каждый должен справляться сам, будь то человек или государство. Если постоянно тыкать в нос косточкой, любой виар сложит лапки и будет жиреть, потому что ему не нужна охота. То же самое происходит со странами: буквально.

Гораздо проще диктовать условия тем, кто виляет перед тобой хвостиком за еду.

— Ферн Ландерстерг, — коммуникатор оживает голосом Одер, — через полчаса у вас встреча с Неддгером по внешней экономике. Вы просили напомнить. Документы уже у вас на почте.

— Да, благодарю.

Я открываю файлы, которые мне прислал Неддгер, и внимательно их изучаю. Очень внимательно. Потому что если я прав, с внешней экономикой скоро все будет сложно.

Или, говоря проще, ее не станет.