Глава 13

Москва. Полгода спустя.

Дмитрий

– Дмитрий Евгеньевич, подождите секунду, – я уже выходил из зала суда, просматривая решение, которое только что получил. Мой клиент не присутствовал на заключительном слушании, он отдыхал на Бали с очередной любовницей, будучи уверенным, что беспроигрышный адвокат Солнцев сделает свое дело, четко и без проволочек. Я и сделал, но осадочек остался премерзкий. Как сказала бы Маша, «дерьмовое ощущение».

– Да, Полина Александровна, – оборачиваюсь я, быстро убирая документы в кожаную папку. Мы стоим в коридоре здания суда, стараясь не мешать снующим туда-сюда людям. Очередное совместное дело, но обсуждать его я не хочу ни с кем, даже с Полей. Она смотрит на меня с понимающим, но тревожным выражением глаз.

– Поздравляю. Очередная победа, – говорит она, разглаживая невидимые складки на юбке. После нашего не самого красивого разрыва, мы ощущаем некоторую неловкость при общении. – Все нормально? – спрашивает Полина, заметив, что я не отвечаю на ее улыбку, продолжая напряженно хмурить лоб. – Выглядишь уставшим.

– Нормально, Полин. Не всегда попадаются клиенты, с которыми приятно работать, особенно в моей сфере, – лаконично и сухо отзываюсь я.

– Пойдем, пообедаем? Мне нужно кое-что спросить. Здесь нельзя. Кругом уши, – она выразительно оглядывается по сторонам, я едва заметно киваю. Раньше мы постоянно обедали вместе, обсуждая сложные моменты в работе. Хотя по большому счету делать этого не имели права. Разглашение личной информации, все-таки. Хотя, если дело уже выиграно и закрыто, почему бы не обсудить некоторые детали. Мой настрой кардинально меняется, делая разворот на сто восемьдесят градусов, и я внезапно ощущаю острую потребность поговорить с кем-то. Маша не поймет, она далека от той специфики, с которой приходится работать.

Не сговариваясь, идем с Полиной в кафе, в котором часто обедали раньше. Сейчас я предпочитаю ездить домой, если Маша не учится, или заказываю еду в офис, чтобы не тратить время.

– Как живешь? – интересуюсь я, продиктовав заказ официанту. Полина вполне искренне улыбается, передёргивает плечами.

– Отлично, Дим. Как видишь, жизнь без Солнцева есть, – добавляет с сарказмом. – Встречаюсь кое с кем, но пока отношения на стадии общения.

– Нормальный парень? – спрашиваю я скорее из вежливости, нежели из интереса. Мы не чужие люди, и конечно, Полина мне не безразлична, я желаю ей всего самого лучшего, но ее личная жизнь меня больше не касается.

– Хороший, – кивает она. – Но сначала вы все хорошие. Жизнь покажет. Света о тебе часто спрашивает, ты бы позвонил ей. Ребенку не объяснишь, почему вдруг мамин хороший друг перестал приходить. Она привязалась к тебе.

– Прости. Поль, я думал, об этом, но считал, что ты против. Я обязательно позвоню и заеду на днях. Как она? К школе готовится?

– Да. Вовсю, – нежная улыбка стирает строгое выражение и лицо Полины становится очаровательным и милым. – Не помню, чтобы я так рвалась учиться.

– Я любил делать уроки, – вспоминаю с улыбкой.

– Серьезно?

– Да. И в школу ходил с удовольствием, и потом в лицей тоже бегом бежал. Про университет вообще молчу. Я до сих пор оттуда уйти не могу. То один курс читаю, то другой. Радуйся, Поль, твоя Света далеко пойдет. Смышленая девочка.

Нам приносят бизнес-ланч и напитки. Потеряв нить разговора, мы какое-то время молчим, без особого аппетита поглощая обед.

– Ты хотела о чем-то спросить, – напоминаю я, отодвигая тарелку с супом. – Это по делу Гракова?

– Да, его жены, – Полина тоже убирает в сторону недоеденный суп, складывая руки на столе. Выражение лица становится серьезным и сосредоточенным. – Я хочу поднять вопрос о проверке клиники, в которую ее упек муж.

– Теперь уже бывший муж, – взглянув на часы, нервно замечаю я. – Но думаю, этим вопросом стоит заняться. Предупреждаю, что обвинить его в сговоре с врачами психушки тебе не удастся.

– Ты замешан в этом? – в лоб спрашивает она. Ее прямота всегда меня раздражала. Цербер в юбке.

– Ты думаешь я бы тебе сказал? – скептически спрашиваю я, делая глоток обжигающего ароматного эспрессо.

– Дима, это женщина и так потеряла все. Мужа, деньги. Своих детей. Тебе ее не жалко?

– Полина, это моя работа, – сухо произношу я, встречая ее негодующий взгляд.

– Нет, твоя работа следовать закону, а не нарушать его, – Полина повышает тон, хотя прекрасно знает, что орать на меня бесполезно, как и убеждать в чем-либо.

– Не я упек жену Гракова в психушку. У меня еще есть голова на плечах.

– Но ты в курсе, – прищурив глаза, утвердительно кивнула Полина. – И все равно защищал этого ублюдка. Почему ты не послал его?

– Какая разница, Поль? Я или другой, – пожимаю плечами, чувствуя, что разговор начинает меня напрягать.

– Ты всегда был циничным и холодным в плане профессии, но есть же и у тебя какие-то принципы? – Поля смотрит на меня с разочарованием и злостью. – Помоги мне раскрыть цепочку лиц, которые причастны к признанию Грековой недееспособной. Дим, этот урод не хотел делиться нажитым. Он получил все, что хотел. Его жену нужно вытащить. Попытаться помочь вернуть ей детей, или хотя бы получить разрешение на совместную опеку. Помоги, Солнцев. Не будь таким безжалостным засранцем. Я понимаю, что эта тварь всех купила, но есть же какие-то границы. Совесть, в конце концов!

– Что ты предлагаешь? Чтобы я сдал своего клиента, чье дело, только что выиграл? Я похож на идиота, Поль?

– Дима, у меня есть дочь. Я даже представить не могу, что было бы со мной, если бы у меня ее отняли.

– Не сравнивай себя с Маргаритой Грековой. Эта женщина далеко не ангел, – бесстрастно сообщаю я.

– Никто не заслужил подобного ужаса, – оспаривает Полина, окончательно меня разозлив.

– Если бы ей были нужны дети, она бы пошла на мировую, а не устроила грызню за деньги, и не стала бы угрожать этому психу, что в случае развода он не увидит детей. И уж точно не начала бы шляться с молодыми мальчиками, еще не получив официального развода.

– Это позиция ее мужа. Я все это уже слышала сегодня. Мы с тобой оба знаем, как клепаются дела с изменами. Уверен, что большинство из того, что ты сейчас сказал – ложь, притянутая за уши, – категорично и уверенно заявляет Поля.

– Я не собираюсь никого спасать. Я не герой, Полин, я адвокат по бракоразводным делам. И всю эту грязь хлебаю ложками ежедневно. Я не могу помочь всем. Женщины должны включать мозг, когда выходят замуж за богатых и успешных мужиков ради бабла. За все приходится платить, и за красивую жизнь тоже.

– Надеюсь, что твоя жена включила мозг, когда выходила за тебя замуж, – выдает Полина, явно перегнув палку.

– Что ты хочешь сказать? – обманчиво-спокойным тоном спрашиваю я.

– Я хочу сказать, что пока она тебе удобна и интересна, ты можешь быть самым неотразимым и внимательным, но я боюсь даже представить, что ты можешь сделать, если она пойдет против твоей воли. Ты не думал, что Маргарита Гракова, встретив своего мужа, тоже видела его другую сторону. Если бы она знала, чем закончится их брак, то точно сто раз подумала бы, прежде чем принять предложение.

– Ты сейчас меня с Грековым сравнила? – холодно спрашиваю я, сжимая в кулаке салфетку.

– Нет, – Полина пожимает плечами, глядя в сторону. – Извини. Я просто…. Не знаю, что на меня нашло. Я так близко к сердцу приняла историю этой несчастной женщины. Я сама мать, понимаешь?

– Это не первое такое дело, Полин. Мы столько всего видели. Ты же знаешь, что конченных ублюдков я отказываюсь защищать.

– Да, я знаю. Прости, – она теребит кончики каштановых волос. – Я не хотела переходить на личности. Уверена, что ты любишь свою Машу и никогда ее не обидишь. Знаешь, я бы хотела, чтобы мы не теряли наше общение. Почему бы не попробовать дружить, как все цивилизованные люди?

– Ты говорила совсем другое, когда мы расставались, – все еще раздраженный ее словами, сухо напоминаю я.

– Я остыла и успокоилась. Можно встретиться вчетвером как-нибудь, посидеть, пообщаться.

– Мне это не нравится, Полин. Но я подумаю, – киваю я. В кармане пиджака вибрирует мобильный телефон. По мелодии я уже знаю, что это Маша. В груди теплеет, я чувствую, как улыбка сама собой расползается по лицу.

– Привет, куколка. Ты соскучилась? – спрашиваю я, забывая о присутствии Полины.

– Нет, я по другому поводу, – деловито отвечает Маша. С моих губ срывается смешок.

– Что, совсем не скучала?

– Ну, что ты, как маленький. Я по делу. Я нашла здание для своего центра, – триумфально и радостно выдает она.

– Подожди, ты вроде, студию смотрела…. Маш, давай мы вечером поговорим, ты покажешь фотографии, я проверю все документы.

– Нет. Ты должен приехать прямо сейчас, Солнцев. Если я потеряю этот объект, это станет катастрофой, – настойчиво щебечет моя жена.

– Маша, так дела не делаются. Что еще за здание? – спрашиваю я, чувствуя какой-то подвох.

– Я сброшу адрес. Приезжай. Мы с риелтором ждем.

– Черт, – вырывается у меня, когда Маша бросает трубку. Тут же следует сигнал сообщения с адресом. Полина с любопытством наблюдает за моим задумчивым лицом.

– Ты ругаться начал? – с улыбкой спрашивает она.

– Иногда, – рассеяно киваю я. – Полин, надо ехать. Я позвоню на днях, как обещал, или заеду. Свете привет передай.

– Хорошо.

Мы выходим вместе. Полина клюет меня в щеку светским поцелуем.

– Удачи, Солнцев, – говорит она на прощание.

Я ловлю такси, чтобы успеть приехать по адресу, который мне скинула Маша до того, как она наворотит дел, которые потом все равно мне разгребать.

Когда я понимаю, что Маша замахнулась на целое трехэтажное офисное строение в центре Москвы, то некоторое время прибываю в шоке и недоверчиво ищу в ее лице признаки фальши. Я все время жду, что она захлопает в ладоши, с хохотом заявит «Тада-дам, я тебя разыграла, а ты поверил?». Однако ничего подобного не происходит, риелтор заливается соловьем, показывая мне помещения, пока Маша радостно скачет рядом, пританцовывая от восторга и нетерпения. Услышав сумму в тридцать шесть миллионов, я прекращаю разыгрывать из себя идиота, хватаю Машу за запястье, резко разворачивая к себе. Риелтор тактично отворачивается.

– Слушай, может, сразу Олимпийский купим, а? – спрашиваю я довольно грубо. Маша удивленно хлопает глазами, явно не ожидая от меня такой реакции. Неужели она считает меня таким идиотом? Или я похож на такого? Черт, сколько раз я сталкивался с подобным? Но, чтобы тридцать шесть миллионов… Надо отдать ей должное, переплюнула всех.

– Тебе не нравится? – спрашивает она тихо, ее глаза мечутся по моему лицу почти испуганно. – Но это была твоя идея со студией. Ты сам сказал, что мне нечего делать в балетном училище, что у меня талант обучать детей….

– Студию, а не чертов фитнесс-центр, – стараясь говорить сдержанно, произношу я, хотя внутри все кипит от негодования. – Студия – это пара комнат, а не три этажа с бассейном. Ты считаешь, что я вот так взял и вынул тридцать шесть миллионов ради твоей прихоти? Ты меня за кого держишь?

– Я просто подумала, что могу… – растеряно пролепетала Маша, пытаясь освободить запястье из моей железной хватки. – Что, если предоставить более широкий спектр услуг, то можно привлечь больше клиентов. Я все посчитала, составила бизнес-план. Прибыль начнет поступать уже сразу, окупим вложения через два-три года. Проект не самый быстрый, но зато потом…. Я подумала, что если ты увидишь все своими глазами, то поймешь, что дело стоящее….

– Ты подумала? Какая новость, ты умеешь думать? – засовываю руки в карманы, окидывая ее насмешливо-оценивающим взглядом. – Если бы я не контролировал тебя, ты бы ни одной сессии не сдала. Если ты вдруг поняла, что хочешь подумать, просто скажи мне, и я все сделаю. Я ясно выражаюсь?

Маша шагнула назад, потирая запястье. В ее глазах появилось холодное нечитаемое выражение.

– Предельно, – кивнула она, развернулась, чтобы уйти, но в последний момент передумала. Снова повернулась ко мне лицом с полыхающими от гнева глазами. Сунула мне в руки папку с бумагами, или скорее ударила меня этой папкой.

– Пошел на хрен, Солнцев, – разъяренно бросила она мне в лицо. – Но, если тебе интересно, то можешь почитать. Там мои расчеты. Идиотские, судя по всему.

– Что значит «пошёл на хрен», ты охренела совсем? Стой, Маша, – я кинулся за убегающей от меня на высоченных шпильках женой.

Маша выбежала на улицу и сразу же поймала машину. Еще бы, я бы тоже перед такой сразу остановился. Хватаю ее за локоть, не давая сесть в такси, за что получаю смачный пинок в колено.

– Ты совсем спятила? – кричу я, от неожиданности отпуская Машу, и потирая поврежденную конечность.

Она захлопывает дверцу перед моим носом, но после длительного сопротивления, я все-таки оказываюсь внутри такси. Маша отодвигается от меня как можно дальше, водитель что-то возмущенно выговаривает, но я вижу только свою ненормальную жену, которая от досады кусает губы, время от времени бросая на меня ненавидящие взгляды. Я пытаюсь припомнить был ли я таким в свои двадцать два, и почти уверен, что нет. Что у нее с нервами? Я просто отказываюсь понимать эту девушку. Обычно она ведет себя адекватно и разумно, но бывают вот такие моменты, когда я просто в ступор впадаю от ее выходок.

– Маш, давай успокоимся, – примирительно начинаю я, она отворачивается, спрятавшись за упавшими на лицо волосами. – Я не сказал, что ты глупая или мне жалко для тебя денег, но и ты меня пойми, у любой щедрости есть пределы. Если у тебя были какие-то планы и идеи, то сначала могла со мной посоветоваться, а не ставить перед фактом.

– Я не хочу сейчас с тобой разговаривать, – произносит Маша обиженным голосом. – Возвращайся на работу. А я побуду одна и успокоюсь.

– Хорошо. Мы поговорим вечером, – тяжело вздыхая, поправляю галстук.

– Не этим вечером. Мне понадобиться больше времени, чтобы перестать тебя ненавидеть.

– Отлично. Класс, – криво усмехаюсь я. – Может, мне номер в отеле снять, чтобы не мешать тебе меня ненавидеть?

– Мне плевать, – Маша отворачивается и смотрит в окно. Такси останавливается напротив моего офиса. И у меня уже нет ни времени, ни желания на дальнейшие препирательства.

Я выхожу из машины, хлопая дверцей. Чувствую спиной прожигающий Машин взгляд, когда перехожу дорогу. Не оборачиваясь, захожу в офис, и даже успеваю на назначенную встречу. После у меня образуется окно в сорок минут, которые я трачу на изучение документов, которыми швырялась в меня Маша. К моему удивлению, бизнес-план, составленный моей женой, рентабелен и в перспективе с учетом небольших доработок может стать по-настоящему прибыльным. У нее, оказывается, есть задатки бизнесвумен и логика, и аналитические способности. Когда она успела провести такую тщательную работу? И ни слова не сказала, даже не обмолвилась. Хотя бы намек какой, вопрос наводящий. Видимо, я не так хорошо знаю свою жену, как мне казалось. И сказать ей, что она не способна самостоятельно думать, было грандиозной ошибкой. В том, что, Маша не дура, я никогда не сомневался, но сейчас просматривая бизнес-план многопрофильного спортивного центра, начинаю понимать, насколько она непредсказуема и невероятно талантлива. Дело действительно может стать стоящим. И сорвала она меня так срочно, потому что здание продавалось в полтора раза дешевле рыночной стоимости, по причине срочного отъезда прежнего хозяина. Об этом я узнал уже от риелтора, когда связался с ним для получения дополнительных сведений.

Тридцать шесть миллионов…. Черт, никогда не тратил столько на женщину. Я не жмот, просто жизнь научила не бросаться деньгами. Я столько раз сталкивался с девушками, целью которых было выудить, как можно больше дорогих подарков. Маша не такая, она моя жена, но, когда вместо студии, о которой мы с ней договаривались, я увидел трёхэтажный комплекс, сработал инстинкт, выработанный годами. Мне показалось, что меня тупо разводят, и я соответственно среагировал. Сейчас, изучив документы, поговорив с риелтором, я так не считаю, но все равно проконсультируюсь со знакомыми экономистами, чтобы быть уверенным, что тридцать шесть миллионов не вылетят в трубу. Решив не откладывать дело в долгий ящик, договорился с успешным и проверенным бизнес-консультантом на восемь вечера. Мы изучали детали Машиного плана два часа, после чего аналитик предварительно одобрил его, но попросил дать время для некоторых корректировок и исправлений. Покидая его офис, я испытывал странное смешанное чувство. С одной стороны, я был горд за Машу, которая очередной раз меня удивила, а с другой, чувствовал досаду и злость за то, что она какое-то время скрывала от меня свои планы.

Я вернулся поздно, ожидая чего угодно, но только не горячего ужина в мультиварке, и спящей в нашей постели жены, одетой в безумно-сексуальное белье с корсетом и чулками. Или я идиот, который совершенно не разбирается в женщинах, или просто мне попалась самая ненормальная из всех. Даже не знаю плакать по этому поводу или смеяться.

Я решил поступить, как взрослый и мудрый мужчина. Стараясь не шуметь, поужинал, принял душ и лег спать.

Маша разбудила меня часа в два или три ночи, но не для душещипательной беседы, разумеется.

– Ты же меня ненавидишь, – напомнил я, когда она, особого не церемонясь, стянула с меня трусы и забралась сверху.

– Еще как, – кивнула она. В темноте я видел только ее рассыпавшиеся по плечам белые волосы. – Но почему я должна отказываться от удовольствия? Я придумаю тебе другое наказание, Солнцев. Будь уверен.

И она сдержала слово. Сдержала, несмотря на то, что мы все-таки купили здание, я оплатил все расходы на создание фирмы на Машино имя, ремонт, дизайн, закупку оборудования и поиск квалифицированных сотрудников, потом еще кучу денег ввалили в рекламу. И вроде бы, эти общие хлопоты нас сблизили еще больше, внешне Маша не проявляла каких-то затаенных обид, выглядела вполне счастливой и довольной жизнью. Я уже и забыл, что мы когда-то ругались из-за покупки помещения, которое теперь было не узнать. Мне и самому безумно нравилось, то, что у нас получилось, хотя Маша была уверена, что открытие спортивного комплекса, большей частью ее заслуга. Идея-то, может, принадлежала и ей, но кто заплатил за все это?

Первый месяц после открытия оказался прибыльным, чем Маша не переставала хвастаться. Свой ноутбук с отчетами, она брала даже в постель, заставляя меня по сто раз за вечер признавать, что Маша умница, а я дурак, который в нее не верил. Это было забавно и несложно. Потому что мне нравилось, когда Маша радовалась, как ребенок.

– Я перевелась на заочное отделение, Дим, – как-то заявила она мне после долгих и страстных кувырканий в постели. Нужно отдать ей должное, момент она выбрала подходящий. Я был слишком доволен, расслаблен и благодушен, чтобы вступать в споры.

– Маша, нет. Не справляешься, найди себе помощников, заместителей. Как все умные люди делают. К тому же ты можешь передать вечерние группы другим тренерам. Оставь только часы в выходные. И, вообще, с каких это пор тебя стали интересовать спортивные современные танцы?

– С тех пор, как ты поманил меня балетным училищем, а потом обломал.

– Выбирай выражения, Маш, – хмурюсь я, рассеяно лаская ее спину, она лежит на мне, упираясь подбородком в мою грудь, перебирая пальцами мои волосы.

– Это выгодное направление, и для фигуры полезно. Я открыла класс гоу-гоу, но не надо орать прежде времени. Веду этот класс не я.

– Насчет фигуры… Мне кажется или ты немного поправилась? – спрашиваю я, скользя руками по округлившимся формам.

– Обычно женщинам не говорят о таком, Дим, – с укоризной произносит Маша. – Насчет заочного, дело решенное. Я уже все оформила. И даже не спорь. Сейчас или через четыре месяца, разницы особой нет.

– Я что-то не понял, ты уже перевелась? – вырываясь из сонной прострации, с нарастающим раздражением спрашиваю я. – Ты опять своевольничаешь? Мы же договаривались все обсуждать.

– Да, но я не забыла, что ты считаешь, будто у меня отсутствуют извилины. Я не собираюсь вступать в долгие препирательства, тем более, что они бессмысленны, потому что мне все равно пришлось бы перевестись на заочное после рождения ребенка.

– Чего? – я, окончательно просыпаясь, опрокидываю Машу на спину, грозно нависая сверху. Мой взгляд невольно скользит по изгибам ее тела, увеличившейся груди и выпуклому животу. Я не ослышался, и от понимания масштабов ее очередного «секретика из рукава», меня, мягко говоря, потряхивает.

– Она уже шевелится, – широко улыбается Маша, прижимая ладонь к своему животу. И от этой ее улыбки, счастливой, нежной, манящей, все желание всыпать ей по голой заднице, испаряется. Остается только … страх, потому что я знаю то, чего не знает Маша или не осознает.

– Она? – хрипло спрашиваю я, падаю на подушки и закрывая глаза, чтобы она не видела охватившей меня паники. – Какой срок?

– Пять месяцев, – в голосе Маши появляется напряжение, а когда до моего сознания доходит произнесенная только что фраза, я теряю самообладание.

– Что? – кричу я на нее, резко вскакивая. Она тоже приподнимается, бледнея и меняясь в лице. – Ты дура, Маш? Кто молчит о таком? Ты совсем ненормальная? Ты у врача была? Как такое, вообще, могло случиться? Ты же пьешь таблетки, или я что-то пропустил или забыл, когда мы с тобой решили, что нам пора завести детей?

– Завести детей? – прижимая к груди одеяло, яростно спросила Маша. Она слезла с кровати и начала нервно надевать пеньюар. – Детей не заводят, Дим. Они рождаются тогда, когда Бог посылает их нам. Я не знаю, как так вышло. Ясно? Может быть, я пропустила прием таблеток раз или два, не знаю. Что теперь уже говорить об этом?

– Пропустила? Что значит, пропустила? Тебе не шестнадцать. Двадцать два, пора включать голову. Ты совершенно безответственная. Тебе еще учиться два года. Центром кто будет заниматься? Черт, да даже не в этом дело! Ты меня ни во что не ставишь.

– Это не так. Я не знаю, почему не сказала сразу. Я хотела…. Но сначала злилась из-за той ссоры, когда ты меня безмозглой назвал, а потом боялась…

– Я не называл тебя безмозглой! – рычу я.

– Не ори на меня. Мне волноваться нельзя.

– Тебе до хрена чего нельзя, и трахаться всю ночь тоже. Тебе врачи не сказали, что физические нагрузки необходимо исключить, сексуальную жизнь ограничить?

– Ты гинеколог? – обхватив себя руками, с вызовом спрашивает Маша.

– Нет. Я просто знаю и все. Ты была у кардиолога?

– Нет, – она пожимает плечами.

Я хватаюсь за голову, чувствуя, как приступ паники сменяется смертельной усталостью.

– Завтра, – смотрю на часы. – Уже сегодня едем кардиологу, с самого утра. У тебя есть три часа, чтобы выспаться. – произношу я напряженным тоном.

– Завтра суббота.

– Да хоть первое января. Я найду тебе долбанного кардиолога. Поняла? Ложись. – снова срываюсь я, переходя на крик.

Когда Маша ложится, я встаю и направляюсь на кухню.

– Куда ты? – тихим жалобным голосом спрашивает Маша. Внутри все переворачивается, когда я, оборачиваясь, смотрю на ее потерянное лицо.

– Позвоню твоей матери. Обрадую. Я почему-то уверен, что ей ты тоже ничего не сказала, – произношу я уже спокойнее. – Спи, поговорим утром. Извини, что накричал.

Я закрываю за собой дверь, выхожу на балкон в гостиной, достаю сигареты и набираю номер Елизаветы Красавиной, приемной матери Маши.

Почти год назад, когда мы с Марией сообщили о своем желании пожениться, у меня состоялся разговор с этой невероятной женщиной широкой души и добрейшего сердца, которая смогла вырастить и воспитать достойными людьми пятнадцать детей. Разговора могло бы и не быть, если бы я не заикнулся, что собираюсь устроить Машу в балетное училище при большом театре.

Елизавета выловила меня в саду, когда никого не было рядом. В идеальном доме я один втихаря покуривал, страшно смущался по этому поводу и все время прятался. Но Лиза Красавина меня нашла. Наверное, по запаху. Я спрятал, а потом и затоптал сигареты, брошенную впопыхах, едва завидев мать Маши, направляющуюся кол мне.

– Дима, я могу отнять у тебя пять минут времени? Тебя сложно поймать одного, а мне бы хотелось поговорить с тобой наедине, – серьезно начала женщина. Я даже оробел. Не потому что Елизавета выглядела строгой или грозной. Напротив, она казалась моложе своих лет, очень стройная приятная с мягкой доброй улыбкой, невероятно обаятельной. Глядя в ее голубые чистые глаза соврать невозможно.

– Да, конечно. Я вас слушаю, – согласно киваю я. – Что-то с Машей?

– Она спит, но да, с Машей, – Елизавета отводит глаза, шумно выдыхает. – Я могла бы сказать тебе позже, но это было бы не совсем честно и правильно с моей стороны. Ты принял решение жениться на Маше, и мы с мужем уже его одобрили. Ты нам нравишься, и я вижу, что твои чувства искренни, я верю, что Маша будет с тобой счастлива. Но есть моменты, которые ты должен знать. Маша, она замечательная, необыкновенная, я очень к ней привязана, как и все мы, но она вряд ли понимает, как сильно ее все любят. Она немного зажата и не уверена в себе, поэтому иногда ведет себя импульсивно и эксцентрично. Это маска, своего рода защитная реакция. Не потому что мы ее не долюбили, нет. Поверь, мы сделали все, чтобы она чувствовала нашу любовь.

– И она чувствует. Она вас любит… – подтвердил я, недоумевая, к чему ведет Елизавета.

– Да, любит. Я знаю. Но ее неуверенность – это подсознательное, Дмитрий. Маша не знает, и никогда не должна узнать, как оказалась в доме малютки.

– Она говорила, что ее подкинули.

– Мы так ей сказали. Я хочу сказать тебе правду, чтобы ты научился понимать ее лучше, щадить ее, потому что ее сердце не выдержит еще одного предательства.

– Еще одного?

– Неважно. Я хочу сказать о другом. Мама Марии была больна. Никто не знал, и не догадывался, пока не родились дети. Погодки. Первый мальчик, вторая, через год, девочка. Постродовой синдром вскрыл некоторые психологические проблемы, и женщина стала вести себя неадекватно. Она не была замужем, гражданский супруг не выдержал нестабильного поведения сожительницы и бросил ее с двумя детьми. Это нанесло несчастной сокрушительный удар. Соседи слышали, как она била посуду и кричала не своим голосом, и вызвали полицию. Полиция опоздала. В кроватке, придушенная подушкой, лежала девочка, а она, эта несчастная безумная женщина стояла на балконе пятого этажа с мальчиком в руках. Ее не успели остановить… – Елизавета нервно сглотнула, я же, вообще, перестал дышать. У меня в голове не укладывалось. Я слышал, о подобных случаях. Женщины сходят с ума, брошенные своими любовниками, но это всегда было где-то далеко, в другом измерении.

– И женщина, и мальчик погибли. Машу спасли, с трудом. Она не дышала уже, а в больнице вскрылись проблемы с сердцем. Очень тяжелый порок, который усугубился на фоне стресса. Социальные работники искали отца и нашли, но он отказался от больного ребенка, как и бабушки с обеих сторон. Врачи ее приговорили, родственники бросили, а мать пыталась убить. Конечно, я не могла ей рассказать о таком. И ты не расскажешь, я надеюсь. Нашу семью хорошо знали, и про несчастную малышку мне сообщила медсестра из больницы, куда попала Маша. Ее история потрясла меня, я не могла пройти мимо такого тяжелого случая. Два года, забросив остальных детей, я ездила по лучшим кардиологическим клиникам страны. Ей сделали несколько сложных операций, и угроза жизни миновала. Маша не понимает всей серьезности последствий своего заболевания. Я виновата, но уже поздно что-то менять. Я с детства оберегала ее, не акцентировала внимание на проблемах с сердцем, которые окончательно никуда не делись. Не хотела пугать и расстраивать. Конечно, мы с ней постоянно посещаем кардиолога, но Маша считает, что это просто процедура, вроде визита к стоматологу раз в полгода. Пока она жила дома, я могла ее контролировать. Но сейчас у меня такой возможности нет.

– Вы хотите сказать, что, Маша больна? – по спине побежали мурашки, в горле образовался ком.

– Ничего страшного, если она будет следить за здоровьем. У нее часто скачет давление, и это может спровоцировать сердечные нарушения. Я приучила ее контролировать скачки, и она знает, какие нужно принимать лекарства. Ей противопоказаны серьезные физические нагрузки. Когда она собралась поступать в балетное училище, это я направила дополнительным конвертом медицинские документы. Предварительно я поговорила с кардиологами, которые разрешили нам спортивные секции и физкультуру, когда она училась в школе. Ответ был категорический – профессионально Маше заниматься любым видом спорта нельзя. Для общего укрепления мышц – пожалуйста. К тому же балет – это выступления, волнения, перелеты, часовые пояса, перепады давления. Я говорю тебе об этом, потому что ты взрослый и ответственный человек. Я говорила и с Машей, но она до сих пор, словно в розовых очках. Она не относится серьезно к проблемам с сердцем, а это опасно.

– Что я должен делать? – растерянно спросил я.

– Просто быть внимательным и бдительным, – мягко ответила Елизавета, взяв меня за руку. – Просто любить ее. Многого не нужно. У счастливых людей сердце не болит. Правда же?

– Наверно… – рассеянно пробормотал я, пребывая в растрепанных чувствах. – То есть я должен ее как-то отговорить поступать в балетное училище? Она так мечтает об этом.

– Да, я знаю. Ей сложно понять, что желания и таланта мало. Маша уверена, что врачи преувеличивают угрозу, но я не могу позволить ей рисковать.

– Да, спасибо. Я вас понял, Елизавета Владимировна, – произнёс я. Женщина поднимает на меня свои ясные глаза, и я понимаю, что это еще не все…

– Дима, я должна предупредить, что вы оба должны крайне серьезно отнестись к вопросу беременности. Двойная нагрузка на сердце. Маша должна состоять на учете с самого первого дня, когда узнает, что беременна. Никакой самодеятельности. Проконтролируй, пожалуйста, этот момент.

– Конечно. Можете на меня положиться, – уверено пообещал я.

«Можете на меня положиться.» Мать вашу, блядь! А теперь я стою на балконе босиком, дрожа от холода, с сигаретой в зубах, думаю, с чего начать разговор с тещей после того, как нарушил обещание. Не по своей вине, но какая теперь разница. Так, вроде, Маша сказала? Какая теперь разница.

Пять месяцев беременности! Хорош муж, даже не заметил. Да, и как тут заметишь? Она же танцовщица, тело все подтянутое, стройное. Не видать ничего. Как вспомню ее испуганную мордашку и дрожащие губы, так внутри все кровью обливается. Обнять бы ее и утешить, но клокочет все от ярости.

Я злился на нее не потому, что она молчала, хотя и за это ей нужно было всыпать крепкого солдатского. Я был в ярости от того, что она подвергла угрозе свою жизнь и жизнь нашего ребенка. Не маленькая девочка. Маша знает про свои проблемы с сердцем. И я отказываюсь понимать подобную глупость, иначе я назвать ее поступок не могу.

Я все-таки решаюсь и звоню Елизавете Красавиной, которая, несмотря на раннее утро, берет трубку сразу. Когда я обрисовываю ей ситуацию, она какое-то время молчит. Я пытаюсь объяснить, что мы вовсе не планировали детей, пока Маша не закончит образование, и даже речи об этом не было. И это так. Я никогда не хотел сделать из жены рожающую в год по ребенку клушу-наседку. Я хотел, чтобы Маша встала на ноги, поверила в свои силы, повзрослела, в конце концов. Я люблю ее, но она дитя, несмышленое и безответственное. Я не представляю, что Маша будет делать с ребенком.

– Дима, я приеду через три-четыре часа, и мы вместе съездим к доктору, у которого она состоит на учете. Не волнуйся, все будет хорошо, – сказала Елизавета, немного меня успокоив. По крайней мере, я не один буду с Машей воевать.

Уснуть мне так и не удалось, а вот будущая мамочка вырубилась и спала до самого приезда Елизаветы. Я думал, что самое сложное позади, но ошибся. Маша встала в позу, заявив, что ни в какую больницу с нами не поедет.

– Я отлично себя чувствую. У меня ничего не болит. Давление в норме. Волноваться не о чем, – короткими четкими фразами декламировала она в ответ на наши просьбы ее послушать голос разума… нашего, коллективного, раз своего нет. Спорить было бесполезно. Мы сдались, сойдясь на том, что в понедельник Маша пойдет в больницу вставать на учет, сдаст все анализы и посетит кардиолога.

Уже на пороге, прощаясь, Елизавета тихо шепнула мне:

– Сходи с ней, Дима. Не пускай ее одну.

– Разумеется. Вам и просить не нужно было.

Мама Маши уходит, а мы с ней остаемся одни в мгновенно накалившейся обстановке. Как насупившийся ежик, Маша с воинственным оскорбленным видом сидит в кресле, обняв себя за плечи и подогнув ноги.

– Еще и маме нажаловался. – с презрительным фырканьем бросает мне Маша. Я подхожу к креслу и сажусь перед ней на корточки. Ладони кладу на колени своей жены.

– Посмотри на меня, Маш, – мягко говорю я. Она еще больше хмурится, но не пытается меня оттолкнуть. – Пожалуйста. Я был не прав, накричав на тебя. Я извинился. Теперь посмотри на меня, я должен видеть твои глаза, когда скажу тебе кое-что важное.

– То, что я дура ты мне объяснил доходчиво, – шипит она, но поворачивает голову ко мне и смотрит в глаза. Меня не обманешь, я вижу скрывающуюся на дне синих глазах боль и страх, и растерянность. Она маленькая напуганная девочка, а я тот, кто всегда должен стоять рядом и защищать ее, даже от самой себя.

– Ты не дура, Маш, – качая я головой, нежно переплетая пальцы наших рук. – Ты моя жена, моя любимая сумасбродная жена. Ты превратила мою жизнь в американские горки, но я могу сказать с уверенностью, что ты лучшее – что подарила мне судьба. Это правда, Маш. Я люблю тебя любую. И тебе не нужно ничего мне доказывать.

– А как же открывать заново, иначе ты потеряешь интерес? Твои слова? Или я опять все придумала, – в ее голосе звучит горечь, и я с внутренним содроганием понимаю, что долгие месяцы Маша накручивала себя, вспоминая тот наш разговор. Все это время пытаясь быть достойной, удивительной, непредсказуемой. Она и бизнес-план этот придумала, чтобы меня поразить. Маленькая… Если бы я знал!

– Мои, Маш, но с того момента, как я сказал, что люблю тебя, они потеряли смысл, – произношу я, касаясь ладонью ее щеки. – Ты – самая невероятная женщина, и тебе ничего не нужно делать, чтобы я каждый день осознавал, как сильно мне повезло.

– Ты адвокат, – всхлипывает Маша, закусив губу. – А вы врать умеете. Красиво и виртуозно.

– Я никогда не врал тебе, – искренне говорю я, – И никогда не буду. Я хочу, чтобы ты знала, как много места занимаешь в моей жизни, в моем сердце. Я многих терял, Маш. Мою мать, отца, сестру. Это больно. Чертовски больно. Я чуть с ума не сошел. Я жить не хотел, но все вокруг говорили: крепись, будь сильным. И я был. Никого не осталось. Пустые стены. Одинокие ночи, женщина, которая была больше другом, чем любовницей. Серые дни. До конца жизни. Я все знал про свою жизнь на десятилетия вперед. А потом появилась ты. Ураган, цунами, ты снесла меня и опрокинула. Я в себя прийти не мог, я смеялся ночами над своим безумным наваждением. Я жить начал. Я, как в кино бывает, цвета и краски рассмотрел. Светло так стало, по-настоящему, словно меня из мешка вытащили. И я дышать начал полной грудью. Вот, что ты со мной сделала. Все, что я мог пожелать, я в тебе обрел. И если ты любишь меня, ты больше не будешь рисковать собой, Маш. Ты не будешь пугать меня до чертиков. Слышишь?

Я зарываюсь обеими ладонями в белоснежные локоны, пропуская шелковистые пряди между пальцами. Приподнимаясь, прижимаюсь губами к ее виску, чувствуя, как в груди бешено колотится сердце. Она плачет, я вижу мокрые дорожки слез на ее щеках, которые я собираю губами.

– Прости меня, Дим. Пожалуйста, прости, – шепчет она. Я крепко обнимаю ее, привлекая к себе.

– За, что маленькая? Ты преподнесла мне подарок, о котором я даже не мечтал. Давай сохраним его, ладно? – я кладу ладонь на ее живот.

– Я все сделаю. Ко всем врачам схожу. Клянусь, – щебечет Маша, накрывая мою ладонь своими прохладными пальчиками, – Я такая глупая. А ты самый лучший и самый умный.

– Почаще напоминай себе об этом, – улыбаюсь я.