Глава 26

Дмитрий

– Ты проверял флэшку? Есть полезная информация? – завязывая мой галстук продев свои руки под моими, при этом стоя за спиной и наблюдая в отражении зеркала за своими действиями, с деланным равнодушием спрашивает Лина. Хитрая лиса. Смотрю на ее безмятежное лицо с безупречным макияжем и блуждающей довольной улыбкой и едва сдерживаю циничную усмешку. И где она научилась так виртуозно завязывать галстук, практически вслепую за несколько секунд? Талант, однако… или просто огромный опыт. Скорее всего, последнее. Эвелина та еще охотница на богатых мужчин. Последняя рыбка, правда, пришлась не по зубам. Не знаю, зачем я вообще взялся за это дело. Хотя, вру, конечно, знаю.

Мои услуги оплачены более чем достойно, причем не только денежными знаками.

– Я не силен в программировании, Лин. Передал флешку профессионалам. Но я уже тебе говорил, что мне не нужны проблемы с твоим мужем, – отвечаю я. – Если кодировщики обнаружат противозаконную информацию неличного характера, цифровой носитель вместе с содержимым будет уничтожен.

– Я знаю, что Рамзанов хранит на личном ноуте видеофайлы со своими игрищами, – твердо заявляет Эвелина, любуясь своей работой. Галстук выглядит идеально. – Отлично. – мягко с придыханием произносит она, забираясь руками под мой пиджак, и по-прежнему обнимая сзади. Ее подбородок опускается на мое плечо, что возможно только благодаря пятнадцатисантиметровым шпилькам. Она знает, как я обожаю ее красные туфли. На своих плечах…. Она приятно пахнет, сладкой помадой и сексом. Качественным сексом.

– Никто никогда не догадается, что совсем недавно твой галстук был завязан узлом вокруг моих запястий, – томно шепчет она мне в ухо, обдавая горячим дыханием. Её ладонь скользит по моему прессу вниз, пробираясь под ремень брюк. Я останавливаю ее властным движением, перехватывая запястье.

– Мне пора возвращаться в офис, Лин. Думаю, сегодня было всего достаточно, – выразительно улыбаясь, произношу я.

– Мне всегда тебя мало, Дим, – мурлычет рыжая бестия, прижимаясь ко мне всеми своими соблазнительными изгибами. Она хороша, но у меня назначена встреча на три часа. Дмитрий Солнцев никогда не опаздывает. Это не профессионально. Уж точно не из-за того, что ему приспичило еще раз трахнуть свою клиентку. Кривая усмешка играет на губах, когда я начинаю думать о том, сколько правил нарушил за последние месяцы.

И мне не стыдно. Уже нет.

Один раз переступив через собственные, казалось бы, железобетонные принципы и убеждения, начинаешь делать это с завидной регулярностью, потому что они уже перестают быть твоими принципами и убеждениями. И совесть – это та цена, которую ты платишь, предавая самого себя. И это по-настоящему, больно, до глубины души. Но один раз. Самый первый.

А потом ты забываешь о совести, вырезаешь ее с корнем, и живешь по новым нормам.

Я не думал, что подобное случится со мной, с нами. Уверенность в собственной неуязвимости меня подвела. Снова.

Я же реалист, обладающий огромным опытом наблюдений за чужими сломанными судьбами, предательствами, разочарованиями, изменами, разбитыми мечтами, похороненными надеждами. Я подкован со всех сторон.

Я тот, кто не проиграл ни одного судебного разбирательства.

Я логик и стратег.

А на деле еще один наивный идиот.

Как я мог так облажаться?

Как можно было быть таким самонадеянным, слепым, доверчивым… Таким идиотом в квадрате.

Столько раз я терпеливо слушал своих клиентов, которые плакали или сгорали от ненависти, жаждали мести или просто справедливости в кресле напротив меня, такого уверенного, снисходительного к чужой беде и боли. Я изучал их дела, недоумевая, как могли они совершать ошибки, самовольно вступать в обреченные отношения. Для меня все было прозрачно, понятно и предсказуемо. Далеко и не со мной. Чужие жизни, чужие проблемы, чужие беды. Я хладнокровно зарабатывал деньги, расчетливо предугадывая исход с первого взгляда на клиента. Я жил в своей идеальной коробке с идеальной семьей.

Почему же мое собственное отражение в зеркале не сказало мне ничего?

А то отражение, которое я вижу сейчас, мне не нравится.

Но, по крайней мере, теперь я сознаю, что делаю и с кем.

Просто и понятно.

Никаких сложностей.

– Что у нас завтра? – разочарованно вздыхая, Эвелина, проводит губами по моей шее и отходит в сторону, чтобы взять с прикроватной тумбочки мой кейс и подать его мне. Я благодарно улыбаюсь, скользнув взглядом по стройной фигуре Лины, обтянутой темно-алым платьем с глухим воротом, потом бегло осматриваю небольшой номер, который мы снимаем для определенных целей. Лина всегда сама бронирует номера в разных отелях. Это делается для того, чтобы нас не выследили, да и разнообразие нам претит. Я смотрю на ее выступающие соски под плотно прилегающим платьем, невольно вспоминая, что делал с этой грудью полчаса назад. А она у Эвелины просто роскошная, идеальной формы, чувствительная, привлекающая к себе внимание, во что бы ни была одета ее обладательница.

– Завтра у нас с тобой встреча в офисе. Нужно подписать перечень документов, предварительно ознакомившись в моем присутствии, – возвращаясь к теме заданного вопроса, отвечаю я, с трудом отвлекаясь от рассматривания выдающихся форм Эвелины. Она расплывается в широкой многообещающей улыбке.

– А мне надевать трусики на процедуру ознакомления? – спрашивает рыжая соблазнительница. Я с улыбкой качаю головой, поддевая ее подбородок пальцами.

– Лин, никакого секса на работе в офисе. Мы это обсуждали, – мягко напоминаю я.

– Но…

– Первый раз был исключением. Я был немного не в себе. Больше такого не повторится, – провожу большим пальцем по алым губам, и она приоткрывает их, пуская внутрь, влажно касаясь кончиком языка. Сучка, я снова не против засунуть между этих губ кое-то более внушительное. Но мое время стоит дороже, чем самый потрясный в мире минет.

– Хорошо, я забронирую номер. Поедем после… – шепчет она с придыханием.

– Нет, – качаю головой, бесстрастно и уверенно глядя в потемневшие от желания глаза. Резко одергиваю руку. – У меня другие планы. – бросаю я равнодушно, убирая в карман телефон и проверяя на месте ли ключи от машины.

– Трахаешь кого-то еще? – ядовито спрашивает Лина. Я, удивленный ее реакцией, вскидываю бровь.

– Я, вообще-то женат, и если у кого-то и есть право задавать мне подобные вопросы, то точно не у тебя, – отчитываю я ее хладнокровным тоном. Наверное, это слишком жестко.

– Ты скотина, Солнцев. Не знаю, как я тебя терплю с твоим похуизмом на все, – злится Эвелина, бросая на меня гневные взгляды.

– Угомонись, Лин, – миролюбиво говорю я с легкой улыбкой. – Завтра у меня запланирован поход с Евой в детское кафе.

– Разве твоя дочь не ходит в садик? – поджав губы, интересуется Эвелина.

– Там что-то случилось с отоплением. Она меня очень просила отвести ее поесть пирожных.

– А потом?

– Потом? – нахмурившись, спрашиваю я. Смотрю на наручные часы, потом на Эвелину. – Мне пора, Лин.

– Может, вечером? После кафе? Завтра пятница. Потом выходные. Это целых три дня, – в голосе Эвелины я явственно слышу неловкость и смущение. Я удивленно смотрю на нее. – Я не напрашиваюсь, Солнцев. Просто мне иногда хочется с кем-то поговорить. Кроме Полины. – уточняет она.

– Детка, я твой адвокат, – прищурившись, я бесстрастно улыбаюсь. – А еще мы иногда встречаемся, чтобы получить удовольствие. Я не твой друг, не твой парень. Если ты хочешь большего, то тебе стоит переключить внимание на кого-то другого. Поговорить, сходить на свидание, подержаться за руки, глядя на звезды – не ко мне.

– Я тебя поняла, – сухо отвечает Эвелина, выслушав меня. Ее глаза теряют влажный блеск, а взгляд так же холоден, как и мой. – Но, позвони, если захочешь получить удовольствие.

– Непременно, – наклоняясь, чтоб поцеловать ее в щеку на прощанье, – Аривидерчи, крошка. Мне все понравилось.

***

Я приезжаю в офис вовремя, даже раньше на пару минут. Ровно столько мне требуется, чтобы включить компьютер, достать дело клиента и освежить в памяти основные моменты. Алгоритм, выработанный годами, действует безотказно. Иногда мне удается работать на автопилоте, используя наработанные шаблоны и отточенные приемы. Но это только в классических случаях.

На данный момент, именно дело Эвелины Рамзановой является самым сложным, так как ее муж не согласен выплачивать те отступные, на которые она претендует. Отчасти я понимаю его мотивы. Они были женаты меньше года. И если бы я не видел своими глазами в каком состоянии Лина приехала к Полине, я бы не взялся за это проигрышное, по сути, дело. Я и собирался отказать ей, но Эвелина предоставила мне медицинские документы, освидетельствования о регулярных избиениях. На этом можно сыграть, но очень осторожно. Ни в коем случае не используя ультимативный подход. Я рассчитываю на мировое соглашение сторон. Лина убеждена, что одних эпизодов насилия мало. Она намерена утопить мужа, и ее гнев мне тоже понятен. Но тот риск, на который она пошла, скачав жесткий диск с компьютера мужа, кажется не вполне обоснованным. Лина уверена, что там есть записи порнографического характера, которые подтверждают факт измены Рамзанова, что в принципе не дает нам особых козырей, так как контракт составлен исключительно в интересах самого Рамзанова. В случае его измены не предусмотрено никаких последствий. Он подкованный неглупый и опасный тип, с которым Лине не стоило связываться. А сейчас ее вендетта просто неуместна. Я говорил ей, что не собираюсь участвовать в планах ее мести, и сдержу слово. Если на флешке есть что-то такое, за что Рамзанова можно привлечь к суду, я уничтожу цифровой носитель. И это не трусость, не слабость, а здравый смысл. Я не собираюсь рисковать карьерой ради женщины, которая просто хороша в постели.

Кто бы мог подумать несколько месяцев назад, что подобные мысли будут занимать мою голову сейчас.

То, что происходит с моей жизнью, сложно охарактеризовать однозначно. Это как бездна, на дне которой кишат змеи. Я не хочу туда заглядывать, потому что там, где сейчас, мне легче. Но все-таки я не в силах остановить процесс, и временная анестезия рано или поздно перестанет действовать, вызовет привыкание, отторжение, и я снова вернусь к началу. Мне придется смотреть в лицо реальности. Но сейчас, сегодня, я пока в состоянии контролировать хотя бы что-то, но завтра меня может накрыть эмоциональный хаос, который вот-вот взорвётся, сметая все на своем пути в радиусе сотен тысяч километров.

Задаюсь вопросом, сколько еще продержусь в состоянии безэмоционального автопилотирования собственной жизни, и не нахожу на него ответа.

– Дмитрий Евгеньевич? – в дверь заглядывает Светлана. Клиент ушел уже минут двадцать назад, а я все еще сижу и таращусь на его контракт, открытый в ноутбуке. Света неловко заходит, не закрывая за собой дверь. Она по-прежнему пуглива, как лань, но ее кофе стал в разы лучше.

– Да, – громко отвечаю я, поднимая голову.

– Ваша жена звонила. Несколько раз. Она сказала, что ваш сотовый номер не отвечает. И поэтому попросила передать, чтобы вы сегодня забрали Еву из садика или перезвонили ей, если у вас тоже что-то не получится, – запинаясь, смущенно говорит Светочка.

– Черт, – вырывается у меня, когда я достаю айфон, провожу пальцем по экрану и вижу высвечивающееся сообщение о двенадцати пропущенных вызовах. Забыл включить звук. Отключал на время горячей встречи с Линой. А звонила не только Маша. Хренова туча вызовов.

– Как же меня все достали, – с досадой выдыхаю я. Света все еще топчется на пороге. – Спасибо. – киваю ей. – Можешь идти. Дверь закрой.

Как только Света уходит, я набираю мобильный Маши. Она берет сразу, словно все это время сидела у телефона.

– Я заберу Еву, – коротко произношу без приветствий. Мы виделись утром.

– Чем ты был так занят? Я два часа подряд звонила, – с плохо скрываемой обидой, отвечает Маша. Я напрягаю челюсти, чтобы не сказать что-нибудь обидное. Мне не хочется ругани. День и так был дерьмовый, за исключением обеденного перерыва с Линой.

– Деловая встреча, Маш. Я же не спрашиваю, почему ты задерживаешься, – холодно отвечаю я.

– А ты спроси, Дим. Я же не против, – после небольшой паузы, тихо говорит она.

Я смотрю в окно, на мокрые хлопья снега, оседающего на окна и стекающего грязными подтеками. Я знаю, что однажды нам придется остановить это… Прекратить терзать друг друга. Но я продолжаю тянуть, понимая бессмысленность и неизбежность происходящего. Все равно, что пытаться остановить поезд на полном ходу. Поэтому безопасней просто наблюдать за крушением, и, может быть, принимать участие, но не пытаться никого спасти. Потому что поздно и невозможно.

– Мне не интересно, Маш. Увидимся вечером, – отвечаю я бесстрастным тоном, сбрасывая вызов. Мне хочется швырнуть телефон в стену, но я опускаю его на стол механическим движением, продолжая смотреть в окно стеклянным взглядом.

Я так много в жизни хоронил близких мне людей. Мучительно, стремительно, болезненно, но самая тяжелая, самая рваная рана от потери всегда последняя, и она же неизлечимая.

Мой телефон снова звонит, отвлекая от мрачных депрессивных мыслей. Я бросаю взгляд на экран. Полина.

– Да, Поль. Привет, – отвечаю я.

– Чем занят, Солнцев? – бодро спрашивает Смирнова.

– Работой, вообще-то. Есть предложения?

– Мы тут в парке с дочкой гуляем. Не хочешь присоединиться? Еву заберешь, и приходите вместе. Дело к тебе есть. Неофициальное.

– Хмм… – в недоумении потираю лоб кончиками пальцев. Полина смеется, поясняя.

– Маша звонила, тебя потеряла. Я в курсе, что твоя очередь за Евой идти.

– Тебе звонила? – все еще «не догоняю» я.

– Не тормози, Солнцев. Об этом тоже поговорить нужно. Ты что там чудишь, вообще? В общем, жду тебя в парке. Где обычно встречались. Или ты уже все забыл?

– Я помню, – раздражённо бросаю я.

– Класс. Я польщена, – восклицает Полина с наигранным восторгом. – Через час. Устроит?

– Да.

***

Я опаздываю. Это же не деловая встреча, неофициальная. Полина сама так сказала, никто ее за язык не тянул. И, вообще, с Евой невозможно ничего планировать. У детей свое понимание времени и пространства и с нашим, взрослым, они не хотят и не намерены считаться. Вместо десяти минут, ровно столько потребовалось бы мне, чтобы дойти до парка, мы с Евой добирались полчаса, разглядывая камушки, листки, перепрыгивая через грязные лужи, норовя вступить в них. Но цель была достигнута, и мы все-таки пришли к месту встречи. Ева знала дочку Полины, так как мы не раз выбирались на спонтанные прогулки с детьми. Девочки убежали играть на крытую детскую площадку, а мы забрели в кафе с большими окнами, через которые можно было наблюдать за детьми.

– Что у тебя там за срочность? – буднично интересуюсь я, помешивая ложечкой крепкий чай. На самом деле сахара там нет, а ложечка есть, и она помогает мне занять руки, которые в противном случае потянутся за сигаретами, а здесь курить нельзя, придется выходить на улицу, где холодно и сыро.

– Ну, если честно… – растягивая слова, Полина выразительно смотрит на меня сверху вниз. Ее взгляд задумчиво останавливается на моем галстуке и потом резко понимается к глазам. Губы кривит циничная усмешка. – Идеальный галстук. И завязан мастерски. Узнаю работу подруги.

Я, прищурив глаза, непроницаемо смотрю на Полину, пытаясь предугадать к чему нас приведет этот разговор. Я не отвечаю, не считаю нужным реагировать на чужие попытки выжать из меня информацию.

– Расслабься, Дим. Я не шантажировать тебя пришла, – беспечно улыбается Поля, поднимая свою кружечку с кофе за крошечную душку.

– Да, ты бы и не смогла, – передернув плечами, усмехнулся я. – Для шантажа нужна причина и цель. Так зачем тебе Маша звонила?

– А она не звонила, – Поля лучезарно улыбается и ставит кружечку на блюдце, складывает локти перед собой. – Она приходила. И представь себе, мое удивление и праведное возмущение, когда вдруг эта ангельская девушка с невинным личиком и добрыми глазами, набросилась на меня, как фурия с ужасными обвинениями в мой адрес.

– Какими обвинениями? – сухо уточняю я. В моей голове пока не укладывается мысль о том, что Маша могла заявиться к Полине и тем более набрасываться на нее.

– Она почему-то решила, что я сплю с ее мужем. Представляешь? – улыбка Полины стала шире. Я с раздражением подумал, что, наверное, Смирнова дождалась своей минуты славы и упивается происходящим больше, чем следовало.

– Она объяснила, что натолкнуло ее на подобные мысли? – спрашиваю я самым безразличным тоном, на который способен.

– Да. Ева хоть и маленькая девочка, но охотно рассказала маме, что тетя Поля и Света подарили ей шарик, который она благополучно лопнула, – поясняет Смирнова. – А еще она как-то видела нас выходящими из кафе, где мы с тобой иногда обедаем. Маша сложила два плюс два и у нее получилось пять. Конечно, я пообещала, что ничего тебе не скажу. И ты меня не выдавай. Просто мне не очень приятны подобные инциденты. Я, конечно, знала, что мужчина, однажды изменивший одной женщине, когда-нибудь проделает это со следующей. И признаться отчасти даже ждала этого. Мое женское эго требовало страданий и разбитых сердец. Не только моих. Но теперь мне уже не хочется, чтобы кто-то пережил то, что я, Дим. Не завидую я ей, – мрачно качает головой Полина. – Наверное, мне повезло, что мы расстались, пока не появились дети. Общие. – добавляет она.

– Ты сейчас отчитывать меня пытаешься? – прохладным тоном спрашиваю я, играя желваками на напряжённых скулах.

– Нет. Высказываю свое мнение. Не нравится – уходи, – она смотрит мне прямо в глаза. Прокурорша, блядь. И не сдвинешь ее, и взгляд отвести не заставишь. Наработанная стратегия.

– Что ты ей сказала? – спрашиваю я.

– Правду, – пожимает плечами Полина. – Что мы с тобой просто коллеги, которые иногда проводят время вместе без всякой интимной подоплеки. И ты знаешь, Маша поверила. Она мне понравилась, Дим. Я и раньше ее видела, но все как-то мимоходом. Мы и не общались толком. А интересная девушка оказалась. В ней действительно что-то есть. Особенное.

Полина пристально смотрит мне в глаза, а я в окно, делаю вид, что поглощён забавами наших детей.

– У Евы глаза ее. Чистые, светлые… – продолжат свой допрос издалека Смирнова. Я сжимаю челюсти, пытаясь не психануть.

– Первое впечатление обманчивое. Тебе ли не знать, – все-таки вырывается у меня яростное рычание. Поля пристально считывает мои реакции и эмоции, сопоставляя со сказанными словами. Ее ум всегда заставлял меня нервничать и раздражаться, когда она применяла свои методики по ведению допроса ко мне.

– Я знаю, Дим, как выглядят виновные люди. Много повидала на своем веку, – серьезно произносит Смирнова, немного наклоняясь в мою сторону. – Я знаю, как выглядят лжецы, притворщики и преступники. И я знаю, как выглядят несчастные люди. Подумай об этом, когда будешь снимать свой шикарный галстук не дома.

– Предупреждаешь меня? – ледяным тоном спрашиваю я.

– Нет. Предостерегаю. Ты помнишь, кто такой Рамзанов?

– Ты сама меня просила помочь Эвелине. Причем дважды, – напоминаю я с ироничной ухмылкой. – В чем претензии? Обоснуй.

– Трахаться с ней тебя никто не просил, – резко бросает Полина. Это звучит так грубо и пошло в устах другой женщины, что я вздрагиваю. – Это не только предательство по отношению к семье, но и нарушение профессиональной этики. Мы оба понимаем, что бывает, когда адвокат связывается с клиенткой. Если Рамзанов узнает, вам обоим крышка. С Линой все понятно. У нее отчаянная ситуация, и она по привычке пытается выплыть, хватаясь за мужчин. Но сейчас нельзя отвлекаться на личное. Не с этим делом. Ты знаешь, что есть информация о связи Рамзанова с детской порнографией? Если человек способен на такую низость, то можешь представить, что он сделает, если решит, что на его собственность посягнули.

– Все сказала? – равнодушно интересуюсь я, подзывая официанта. Она сдержанно кивает. Я оплачиваю счет и встаю.

– Увидимся. Еву пора вести домой. Прохладно.

– Иногда нужно прислушаться к стороннему мнению, Солнцев. – с обеспокоенным выражением лица произносит Поля. – Я добра желаю.

– Я знаю, – улыбаюсь. – Спасибо.

***

Когда мы с Евой приходим домой, Маши еще нет. Я отгоняю назойливое желание позвонить ей, переключаясь на заботу о дочери. Мы вместе ужинаем, играем, читаем сказки перед сном. Ева капризничает и спрашивает о маме, но усталость берет свое и малышка засыпает. Прикрывая дверь детской, я иду в свою спальню, чтобы принять душ и немного еще поработать за компьютером. Отвлечься не получается, и я постоянно поглядываю на часы в правом нижнем углу экрана. В одиннадцать часов я уже собираюсь набрать номер жены, когда слышу, как открывается входная дверь.

Монотонный стук каблуков по ламинату в холле, гостиной, потом по лестнице, затихают возле детской на несколько минут и снова возобновляются. Я слышу, как Маша проходит мимо моей комнаты. Знаю, что не зайдет, но все равно внутренне напрягаюсь.

Я мог бы закончить наши мучения прямо сейчас, но какое-то мазохистское существо внутри меня оттягивает неизбежное, продлевая агонию. После первой же ночи в одной постели с женой, когда она приехала с Евой в этот дом, я понял, что ничего не выйдет, не получится исправить. Я не смогу.

Каждый раз глядя на нее, я вспоминаю татуированные пальцы на ее бедрах, запрокинутую голову, и его губы, целующие мою женщину. Но хуже всего то, что Марк – не случайное увлечение. Я понял это из их переписки, пропитанной чувствами, флиртом и нежностью. Или еще раньше, когда этот заносчивый самоуверенный тип явился в больницу. Когда наблюдал за ними на юбилее, до того, как они уединились на кухне. Она его любит и давно. Любила еще раньше, чем встретила меня.

Когда вся картинка сложилась в моей голове, я вдруг понял, что никогда не знал свою жену. Никогда не знал Машу такой, какой она была с ним. Все ее слова, целые страницы непрерывного текста, где она писала ему о самых разных вещах и обо мне тоже. Ни в одной фразе я не узнавал ту Машу, которая жила со мной, спала со мной, клялась в том, что любит меня, а я верил. Я даже не сомневался. Ни одной секунды. Чтобы вот так, за несколько часов потерять все, все… Можно ли представить такую боль, даже хуже. Все внутри меня просто окоченело, застыло. Я листал снова и снова страницы с перепиской, сопоставляя с фактами, которые мне известны и не верил… Но отступать некуда. Есть только одна Маша, и она действительно все это писала другому парню, она встречалась с ним, была с ним наедине в гостиничном номере. Теперь я даже не удивлюсь, узнав, что она трахалась с ним, а потом спокойно приехала домой, чтобы пойти со мной ресторан, играя роль легкомысленной доступной девушки-незнакомки. Возможно, она и не играла, и был не только Марк. Я вспоминаю, как она отдавалась мне той ночью. Отчаянно и страстно, шепча о своей любви, и я не видел никакого подвоха. Слепой идиот. Целую неделю я прожил с этими мыслями, сходя с ума.

Маша была для меня всем, она и Ева. А теперь все равно что умерла. Но слабая жалкая часть меня хваталась за призрачные оправдания и шансы, которых не было. Я решил дать нам время, остыть и разобраться. Я мог бы отказаться от Маши, даже если мысль о том, что она уйдет, и уйдет к нему сводила меня с ума, но Ева – мой ангел, я никогда не расстанусь с дочерью. Ради нее я попробую переступить через себя и сохранить подобие отношений, хотя бы какое-то время.

Разговор, который состоялся в моем офисе и по моей инициативе, вымотал меня морально и физически. Один Бог знает, каких сил мне стоило не сорваться, не накричать на нее, не сжать ее горло двумя руками и трясти… Но она выглядела такой виноватой и потерянной, такой искренне сожалеющей о своем поступке, она клялась, что не трахалась с ним в отеле, и я снова верил. Но ее признание в том, что Марк был ее первым парнем, меня окончательно добило. Кто же будет тягаться с первой любовью женщины?

После того, как она ушла, я набрал номер Эвелины Рамзановой. Зачем?

Теперь я уже не помню. Хотя официальной причиной стало мое согласие взяться за ее развод. Она приехала через полчаса, и наверно, все поняла по моему лицу. Забралась на стол, расстегивая блузку, недвусмысленно предлагая себя.

И я взял, испытывая и болезненную похоть, и острое отвращение к себе. К ней, ко всем нам.

Тонкая мелодия в соседней комнате заставляет меня вздрогнуть, оторвавшись от тяжелых воспоминаний. Мое сердце словно ножом режут, когда я понимаю, что она сейчас сидит и смотрит на его подарок, думает о нем, презирая меня. Иногда я так сильно ее ненавижу, что сам себя боюсь. Она притащила в дом, который я строил для нас несколько лет, его долбанную побрякушку, как напоминание. Как можно быть такой сукой, имея ангельское лицо? Тишина в моей собственной комнате просто оглушает. Я закрываю глаза, стискивая челюсти, сжимая кулаки…. Все это бесполезно.

Через десять минут, я уже отъезжаю от дома на своем «Ламборджини», поставив последнюю жирную точку в приговоре моему браку. Я еду к Лине, предварительно ей позвонив, и в отличие от моей жены она вне себя от счастья, что ей выдалась целая ночь, вместо привычного часа-двух вечером или в обеденный перерыв. Лина встречает меня в кружевном белье и чулках с ажурными резинками, с рыжими волосами, волной струящимися по плечам. Она невероятно красивая женщина, но меня привлекает в ней не красота. Ее влечение ко мне абсолютно искренно, а это то, в чем я сейчас нуждаюсь больше всего. Быть нужным кому-то…. Я разрываю на ней дорогое белье и беру ее прямо на полу возле дверей, но Лина не против. Ей нравится моя некоторая агрессивность, которую я приобрел уже после истории с Машей. А мне нравится ее реакция и легкий веселый нрав. Мы перебираемся в постель и продолжаем там бесконечно долго, яростно, разнообразно. Это иногда кажется странным, чувствовать на себе чужие руки, прикасаться губами к чужой коже, вдыхать чужой запах. И все равно продолжать с каким-то отчаянным упрямством доказывать себе, что я способен, что я не потерялся окончательно, раздавленный ножками моей жены. И когда под утро удовлетворённая и счастливая Эвелина засыпает, обнимая меня, чувствую острое желание помыться и навсегда уйти отсюда, из этого номера. От этой женщины, к которой ничего не чувствую. Но я остаюсь и, закрывая глаза, засыпаю.

Мария

Теперь, когда я знала, что это не Полина Смирнова, все мои мысли в свободное от работы время занимал вопрос: «кто она?», с кем мой муж теперь проводит не только дни, но и ночи. Когда он уехал первый раз около часу ночи, я даже понять ничего не успела. Думала, что-то случилось. Ну, или самое нелепое – за сигаретами поехал. Я простояла у окна до самого рассвета, глядя на подъездную дорогу. И первый раз в жизни прогуляла работу. Отвела дочку в садик, а сама вернулась домой и спала весь день. Вечером собиралась устроить мужу сцену, но увидела его в идеальном костюме и с отчужденно-равнодушным лицом, и поняла, что не буду я устраивать никаких сцен. По привычке предложила погреть ему ужин, а он как обычно отказался. Мы разошлись по разным комнатам. А на следующий день он с работы не приехал. И подобные ночевки где-то на стороне стали происходить регулярно. Я даже боли не чувствовала, впав в какой-то ступор. Мне хотелось одного – ясности, определённости. Я почти ждала, что он придет и бросит мне бумаги о разводе. Это было бы легче и честнее, чем так мучить меня. Все мое чувство вины испарилось, растаяло под тяжестью душевных страданий, которые обрушил на меня мой некогда идеальный муж. Сделала ли я его таким или он всегда носил в себе хладнокровную жестокость? Мне казалось, что масштабы моего преступления несоизмеримы с тем, что вытворяет Дима.

Ближе к Новому году Дима внезапно выделил нам с Евой один из выходных, видимо почувствовав, что не только я становлюсь чёрствой к его загулам, но и Ева потихоньку снова становится маминой дочкой, потому что слишком редко видит папу, который приходит ночью (если приходит), воняя женскими духами. Он повел нас в парк аттракционов на ВДНХ, потом в цирк и детское кафе, где мы втроем объелись мороженным. При всей кажущейся идеалистической составляющей программы развлечений, я чувствовала себя настолько вымотанной морально из-за приклеенной к губам неестественной улыбки, что сил уже играть роль идеальной мамочки и жены не оставалось. Я наблюдала словно со стороны за смеющейся Евой и ее отцом, которые дурачились и веселились, наслаждаясь этим днем. Им снова было хорошо вдвоем. А я опять была лишней. Общаясь со мной, Дима едва скользил по мне отстраненным взглядом, подбирая тщательно взвешенные безэмоциональные фразы. Словно в суде. Словно я его долбанный оппонент, а не жена. Хотя какая жена…. Это так, формальность.

Когда Дима и Ева снова хохочут над какой-то шуткой, становится совсем тяжко. Я встаю, чтобы выйти на воздух. Мне нечем дышать и сердце бьется, как сумасшедшее. Конечно, они даже не замечают моего отсутствия. Я стою на холоде в одном джемпере и брюках минут двадцать, но никто не теряет меня, не бежит искать. В детстве я часто проделывала подобную хитрость, чтобы привлечь внимание родителей. И мамочка всегда искала меня, находила, а я, счастливая, смеялась…. Но детство кончилось.

Я возвращаюсь в кафе, и вижу спины моего мужа и дочери. Они даже не оборачивались, чтобы взглянуть, куда я делась, продолжая весело смеяться. Я подошла ближе, собираясь уже заявить о себе, но меня заставил застыть тоненький голосок дочери:

– Папочка, а почему маму не развеселили клоуны?

– Она же улыбалась. Мама просто большая не смеется так заразительно, как ты.

– Мамочка, вообще, больше не смеется. И ей совсем не весело. Ни капелюшечки даже.

– Почему ты так решила, хорошая моя? – мягко спрашивает Дима, гладя Еву по волосам.

– Мама всегда такая. Когда мы утром кушаем, она улыбается, а когда ты уходишь, мамочка не улыбается больше и часто плачет, а потом ходит грустная, – доверительно сообщает малышка.

– А ты спрашивала у мамочки, почему она плачет?

– Да. Конечно. Я всегда жалею маму, когда она грустит, – кивает темноволосый затылок моей дочери. На глаза набегают слезы. Я даже не думала, что мою девочку так тревожит мое настроение. Мне казалось, она ничего не замечает.

– И что мамочка тебе ответила, Ева? – в голосе моего мужа я явственно слышу напряжение. Срочно нужно вмешаться.

– Она сказала, что плачет, потому что ты ее больше не любишь. Это правда, папа?

Нет, пожалуйста, не отвечай. Я не хочу слушать твою ложь.

– Кто тут у нас такой серьезный? – снова надеваю улыбку и, изображая, беспечную идиотку, появляясь перед застывшим взглядом мужа и нежным —дочери.

– Мамочка вернулась, – хлопает в ладоши Ева. Наклоняясь, я обнимаю ее, целуя в лоб. Мое сердце сжимается и болит, когда я встречаю яростный взгляд Солнцева. Я не понимаю, почему он злится, что я опять сделала не так?

Ева засыпает по дороге домой прямо в машине. Я тоже дремлю, измученная этим тяжелым с эмоциональной точки зрения днем. Просыпаюсь от прикосновения ладони мужа к моему плечу.

– Пошли, Маш, приехали, – говорит он, удерживая одной рукой спящую Еву. Я иду за ним в дом на заплетающихся ногах, в голове шумят отголоски сна. И я чувствую, что завалюсь в постель, не смыв косметику.

Доверяю Диме отнести Еву в детскую и уложить в кровать, а сама едва волоку ноги в свою спальню. Снимаю свитер и брюки, складывая на стул, достаю из комода пижамные шелковые штаны и майку на лямках. Залезаю в кровать, обнимая подушку, чувствуя, как усталость заполняет голову туманом. Я уже сплю, когда дверь в спальню резко распахивается, ударяясь об стену. Подскакиваю, испуганно хлопая глазами, и глядя на ворвавшегося в мою спальню разъярённого мужа. По спине проходит холодок, когда я смотрю в его стальные ненавидящие меня глаза.

– Что случилось? – хриплым со сна голосом, спрашиваю я. Он даже не переоделся. Так, как был, и заявился. В джинсах и темно-синем свитере. С кожаными вставками на локтях.

– Это ты мне скажи, – сквозь зубы шипит на меня Дима. Я продолжаю в недоумении хлопать ресницами. – Какого черта ты забиваешь голову ребёнку этой ерундой? Хочешь выставить меня виноватым? Хрен у тебя поучится, Маша. Даже не думай.

– Что за бред ты несешь?! – восклицаю я, когда до меня доходит смысл Диминых претензий. – Ева просто ребенок! И говорит то, что видит и чувствует. Я при всем желании не могла бы ее заставить поверить в то, чего нет.

– У тебя отлично получается дурачить окружающих, Маш.

– О Господи, кто бы говорил!

– Не надо этих картинных заламывай рук. Не впечатляет, – насмешливо бросает он, окидывая меня презрительным взглядом.

– Так иди и впечатлись туда, куда обычно сбегаешь, когда сказать больше нечего.

– А ты права, Маш. Мне действительно больше нечего тебе сказать, – мрачно ухмыляясь, кивает он, разворачиваясь и покидая спальню, громко хлопая дверью. Настолько разъярен, что не думает, что может разбудить Еву, громыхая дверями. Оставшись одна, я, обхватывая себя за плечи и больше не могу рыдать, а тихо ложусь и смотрю в потолок. Он уезжает. Я слышу, как заводится мотор машины внизу, как свистят шины, когда он резко трогается с места.

На следующий день Дима не появляется, не звонит. Ему явно хорошо там, где он сейчас есть. Я понимаю, что так не может длиться вечно, что я просто не смогу и дальше терпеть подобное отношение. Нам необходимо поговорить без лишних эмоций, но каждый раз, когда я его вижу, все заготовленные речи испаряются из головы. Я теряюсь, как девочка, которая впервые увидела его пять лет назад.

Промучившись полдня, я решаюсь на серьезный разговор, набираю номер его мобильного, который, как всегда, не отвечает. Звоню его помощнице Светлане, которая вежливо сообщает, что Дима обедает со своей клиенткой в кафе Романс. Что ж делать нечего, придется вылавливать мужа по кабакам, раз он перестал домой ходить.

Я надеваю строгий темно-синий брючный костюм, а поверх шубку из голубой норки и сапоги на высоком каблуке, и еду в Романс. Все места в кафе заняты, о чем мне сообщает администратор на входе. Я киваю, сообщая, что здесь обедает мой муж, и меня оставляют в покое. Оглядывая переполненный зал, Диму я замечаю сразу. Он сидит с женщиной в красном платье, что-то с улыбкой ей рассказывая. Сукин ублюдок. Лицо рыжей сучки кажется мне смутно знакомым, и тут меня осеняет. Это же та самая баба, которая щупала его за задницу на корпоративе года два назад. Клиентка? Серьезно? Вспыхнув яростью и праведным гневом, я снимаю шубу, отдавая подоспевшему гардеробщику, и иду в зал твёрдыми и уверенными шагами. Стараясь сохранить лицо и не выдать обуревающей меня ревности. По мере моего приближения, успеваю заметить многие вещи. И интимную близость, с которой они вторгаются в личное пространство друг друга и легкие соприкосновения их рук поверх стола, и взгляды, которыми могут обмениваться только любовники, и гребанная бутылка вина с бокалами. Рыжая сука что-то говорит моему мужу, и этот козел смеется, запрокинув голову, одновременно кладя руку на спинку стула, на котором сидит его «клиентка».

– Добрый день. И приятного аппетита, – с лучезарной улыбкой произношу я, появляясь перед парочкой, как кролик из шляпы фокусника. Выражение лиц меняется, как по мановению волшебной палочки. Дима убирает руку со спинки стула своей спутницы, напряженно глядя на меня. И он не выглядит виноватым, пристыженным или пойманным с поличным. Непроницаемое лицо. Холодная равнодушная улыбка. Это его работа. Лгать, не снимая с лица профессиональную улыбку. Его выдала рыжая сука, которая явно нервничала больше, чем стоит нервничать женщине, которая просто обедает со своим адвокатом.

– Привет, что-то случилось? – Вскидывая бровь и откидываясь на спинку стула, спрашивает Дима. Я пожимаю плечами, присаживаясь, напротив.

– А разве для того, чтобы жена пришла проведать мужа должно что-то случится? – невинно улыбаясь, спрашиваю я.

– Я серьезно, Маш! – хлестко бросает Дима. Его клиентка даже вздрагивает.

– Я тоже, – твердо отвечаю я, глядя на него с уверенностью, которой давно не чувствовала. Перевожу взгляд на рыжую суку. Кажется, именно так я окрестила ее в прошлый раз. – Мы, кажется, виделись?

– Да, – вымученно улыбается она, – Меня зовут Эвелина Рамзанова. Дмитрий Евгеньевич занимается моим разводом.

– Да, я поняла. Это единственное, в чем преуспел мой супруг – разбивать чужие семьи.

– Ты иронизировать пришла, или тебе заняться нечем?

– Я пойду, Дим, – встает Эвелина, снова сдав его с потрохами своим этим интимным «Дим». Он едва заметно кивает, и она поспешно сбегает, бегло попрощавшись со мной. И ей еще сказочно повезло, что я не вытаскала ее рыжие патлы.

– Это она, да? К ней ты ездишь? – спрашиваю я, глядя в лицо человека, который столько времени наказывал меня за один единственный поцелуй, кувыркаясь с рыжей потаскухой, которая к тому же платила ему. Господи, это звучит еще более мерзко, чем выглядит.

– Говори, что хотела и уходи. У меня еще сегодня встречи назначены, – бесстрастно говорит Солнцев.

– Когда ты успел стать таким ублюдком? – изумленно спрашиваю я, вглядываюсь в равнодушные стальные глаза. Куда все делось? Волшебство и химия между нами? Притяжение и сумасшедшая страсть?

– Я всегда им был, – произносит он колким голосом. И я вздрагиваю, потому что удар достиг цели. – Просто ты не замечала, Маш. Как и я не замечал многого в тебе.

Я смотрю на него несколько бесконечных мгновений, обдумывая сказанное. А ведь он прав. Не замечала. Видела его настоящего на слушаниях в суде или с людьми, которые ему неприятны, неинтересны, невыгодны, и не задумывалась. Что это не маска, а он. Такой, каким его видят другие.

– Я хочу рассказать тебе то, что произошло на самом деле. То, что ты не прочел и не додумал в переписке, – произношу я сухо, вспоминая о цели моего визита. Я должна попытаться достучаться до него.

– Мне это не интересно, Маш, – снова мотает головой этот сукин сын. Я яростно сверлю его тяжёлым взглядом.

– Три минуты, мать твою, Солнцев, и ты можешь валить на все четыре стороны, – шиплю я разъяренно, и он снисходительно вскидывает брови. – Потому что мне тоже, поверь, опостылела твоя лживая манерная рожа.

– Думаешь, оскорбления в мой адрес помогут решить твою проблему? – равнодушно спрашивает он, демонстративно глядя на часы.

– Мою? – взвиваюсь я, как уж, готовая к прыжку в любой момент.

– Да, потому что у меня нет никакой проблемы, – небрежно пожимает плечами Солнцев.

– Значит, ты будешь не против, если я пойду по твоему пути? – с обманчивой мягкой интонацией, спрашиваю я. Дима хмурится, пытаясь понять, что я имею в виду.

– Уточни, что ты имеешь в виду? – опасно сверкнув глазами, интересуются Дима с наигранным равнодушием.

– Свободный брак. У тебя же нет проблем. Ты нашел себе утешение, может, и мне стоит заняться поиском, – выдаю я с невозмутимым видом на одном дыхании.

Мне кажется, что его губы бледнеют на несколько тонов, он даже не в силах сразу что-то ответить мне в своей снисходительно-язвительной манере.

– Ты охренела, Маш? Или совсем дура?

– А как ты думал? Ты полгода уже ко мне не прикасаешься. Желающих много, почему я должна отказывать….

– Рот свой закрой! – рявкает он, играя желваками, и все посетители мгновенно поворачиваются в нашу сторону. – Ты моя жена, – шипит Солнцев, понижая тон до свистящего от негодования шепота. – И пока документально это так – ты будешь делать то, что я говорю.

– Может, пояс верности мне оденешь?

– Понадобится – одену. Даже не сомневайся. Что ты хотела сказать кроме той мерзости, что только что вывезла?

– То есть твои потрахушки с этой сукой не мерзость?

– У тебя нет ни одного факта, ни единого доказательства, которые подтвердили бы твои голословные обвинения, – холодно взглянув мне в глаза, совершенно бессовестно отвечает мне муж.

– Да. Конечно, это ты у нас спец по доказательствам. Слова Богу, я не держала над вами свечку. Но речь и правда не об этом. Просто эта баба меня выбесила. Почему она, Дим? Из всех ты выбрал ту, которая меня выбесила еще тогда.

– Господи, да не все в жизни вокруг тебя крутится, Маш, – Солнцев проводит ладонью по волосам, и я замечаю, что ублюдок снял обручальное кольцо. У меня начинают трястись губы, но я держусь. Все еще держусь. – И я не собираюсь вести с тобой эти дискуссии о якобы моих интрижках. Ты не можешь ничем подтвердить свои слова.

– Конечно, ты по ночам по Москве гуляешь, а потом на работу едешь.

– Может быть и так. Пока нет подтверждения обратного факта.

– Где кольцо, Дим? Гулять по Москве мешает? – с горькой иронией спрашиваю я.

– Ты чего добиваешься, Маш? – опустив взгляд на свои пальцы, Солнцев какое-то время молчит, потом поднимает на меня взгляд, в котором мелькает подобие смущения.

И тут я сдаюсь, выдыхаю. Уверенность и ярость рассыпаются разбитыми осколками вчерашнего счастья, и я просто смотрю на него, красивого дорогого мужчину с хладнокровным взглядом циничного хищника, я смотрю на своего мужа, которого любила, но видимо недостаточно, чтобы спасти нас, защитить, склеить. Но разве он не обещал мне быть сильным, поддерживать меня в трудную минуту и любить до конца дней, в горе и в радости. Зачем же ты так?

– Зачем ты это делаешь, Дим? Для чего? Тебе нравится смотреть, как я страдаю? Но что дальше? Что? Ты понимаешь, что еще немного, и я просто тебя возненавижу. Ты хочешь, чтобы я ушла? Ты же молчишь, как я должна понять тебя?

– Включи фантазию, Маш. Уверен, ты для себя уже все решила. Зачем же меня спрашивать? – и снова этот остекленевший взгляд, который ничем не пробить. Я понимаю, что никакие мои слова уже ничего не изменят. И дело тут как раз в его фантазии. В том, что он сам себе придумал, и поверил.

– То, за что ты наказываешь меня, на самом деле просто минутная слабость, Дим. И ты знаешь, что я права, – слабо говорю я, протягиваю руку за бокалом с вином. Я за рулем, но мне уже все равно.

– Минутная слабость? – вскидывая брови, Солнцев складывает пальцы в замок, наклоняясь вперед. – Три года переписки. Ты считаешь меня идиотом?

– Ты просто не понимаешь….

– Объясни. Попробуй объяснить мне, почему в твоей спальне стоит подарок мужчины, который для тебя всего лишь минутная слабость?

– Дима, мне было шестнадцать лет. Это была первая любовь. Господи, не может быть, чтобы у тебя не было.

– Не было, Маш. Вот такого не было, – твердо отвечает он, и это многое объясняет.

– Ты злишься, что я не сказала раньше, но как я могла? Ты же тоже не рассказывал про всех своих любовниц, про Полину свою, с которой ты до сих пор дружишь.

– Я действительно с ней дружу, и лапать ее на темной кухне у меня не возникает ни малейшего желания.

– Все было не так, – отчаянно качаю головой. – Послушай, ты все время срываешься в эту пошлую область, где видишь только то, как я изменяю тебе с Марком, а этого не было. Я же говорила. Да, у меня нет доказательств, но ты же меня знаешь.

– Не знаю, Маш, – упрямо качает головой Солнцев. Я смотрю на него несколько секунд.

– Я могу рассказать сейчас.

– Уже поздно. Не думаю, что ты скажешь мне что-то новое.

– Мы действительно были очень близки с Марком с первого дня, как я попала в дом Красавиных после длительного лечения. Я же была слабая и болезненная. Меня все жалели, а он смешил, не сюсюкался. Мы как-то сразу подружились, а с возрастом, это чувство постепенно трансформировалось в нечто другое. Конечно, мы были глупыми, но в таком возрасте все совершают глупости. Я не буду лгать и говорить, что это была банальная влюблённость на фоне гормонального взрыва. Нет. Это была любовь. Первая и настоящая. Для меня. Вся разница в том, что я просто не могла предположить, что такая связь может оборваться, что он совсем не чувствует ничего из того, что я к нему испытывала. Я, конечно, сама придумала многое в этой истории, но то, как она закончилась, надолго заставило меня закрыть свое сердце. Нас застукала мама, и Марку пришлось уехать. Он учился в Москве, я ходила в школу в Твери. Он не писал мне, не звонил. Словно совсем забыв о моем существовании. Как-то я, не выдержав, разлуки сбежала к нему с Москву, с рюкзаком, сразу после занятий. Вся такая смешная и глупая. Конечно, Марк меня не ждал и разозлился, что я сбежала из дома. Он и полслова доброго мне не сказал, а потом привел свою подружку. Рыжую, кстати. С тех пор рыжие волосы для меня, как сигнал опасности. Было поздно, и меня оставили ночевать на кухне. Я всю ночь слушала, как он развлекается в соседней комнате со своей новой возлюбленной. А потом Марк сказал, что я для него была всегда одним из приемышей, и он попользовался мной, потому что я ему позволила. Я последний раз тогда его видела. Ехала домой на поезде и ничего не чувствовала, кроме опустошения и отвращения, а еще какой-то брезгливости к самой себе. Я дома уже таблеток наглотаться хотела. Марк не знает об этом. Никто не знает. Только мама видела, она меня и нашла с кулаком, наполненным какими-то разными цветными таблетками. Мы с ней долго разговаривали, но мне не стало легче. Если бы кто-то другой, не Марк, не такой близкий и родной человек, я бы пережила, а так… словно во мне сломалось что-то, потерялось. И от парней, как отрезало, смотреть не могла даже. Ни одного свидания за пять лет, Дим. Ты первый был. И ты первый и есть. Но и ты, ты тоже разбиваешь мне сердце. Как думаешь, могла я рассказать тебе такую историю? Да, я жила в таком стыде эти годы, глядя в глаза матери и отца, которые из-за меня сына потеряли, на братьев и сестер, которые почти все знали, но молчали. Я с тобой только в себя верить научилась, понимаешь? Потому что ты не знал ничего, и с тобой я могла быть любой, такой, какой хочу. Я почву под ногами обрела, а ты ее выбиваешь снова. Ты злишься, и я тебя понимаю, но попробуй понять…. Это просто наваждение было, помутнение. Марк появился и что-то во мне всколыхнулось, врать не буду. Я писала ему и жалею об этом, но мне казалось это какой-то игрой, нереальностью, чем-то ненастоящим, виртуальным. Почему я поехала с ним в отель? Он меня банально развел. Сказал, что у него есть диск с кадрами из фильма известного режиссера, у которого он сейчас снимается…

– Я читал об этом, – мрачно кивнул Дима, обрывая меня. Он выглядит уже не таким категоричным, как пять минут назад.

– Я ничего ему не обещала, Дим. Марк все придумал, – отчаянно шепчу я, протягивая руку и накрывая его ладонь.

– Сомневаюсь, Маш, – задумчиво глядя на меня, качает головой Солнцев, но руку не убирает. – Я видел вас. И ты все время забываешь о том, что у меня есть глаза и уши, и собственное мнение.

– То есть я больше ничего не могу сказать или сделать, чтобы переубедить тебя? Значит, вот так и закончим нашу историю? Здесь и сейчас? Потому что если ты намерен продолжать, то я больше не могу, – серьезно произношу я, твердо и решительно глядя в его глаза. – И я больше не хочу.

– Я думал о разводе, Маш. Все эти полгода я думал о разводе. Каждый день, – бесстрастно говорит Солнцев и внутри меня что-то отмирает, я выпускаю его ладонь, отводя в сторону взгляд. Я проиграла.

– Я не верил в то, что у нас есть шанс. Но какое-то упрямство не позволяло мне совершить решающий шаг. Я ненавижу разводы, потому что каждый раз вижу их в своей профессиональной деятельности. Я был уверен, что никогда не окажусь на месте своих клиентов. Мне наша жизнь казалась безоблачной и нерушимой. Я так тебя любил, что я придумал тебя, Маш. Так же, как и ты придумала меня. Выходит, мы оба ошиблись.

– Пожалуйста, хватит… – шепчу я сквозь слезы.

– А сейчас я смотрю на тебя, Маш, бледную, исхудавшую с темными подглазинами и искусанными губами, с отчаянным блеском в глазах, и не узнаю. И хуже всего то, что именно я это сделал с тобой. Не Марк, не ты сама, а я. Я превратил прекрасную сексуальную жизнерадостную девушку с сияющей улыбкой в дерганную измученную истеричку. Несколько месяцев назад мне даже в страшном сне не могло привидится, что я могу быть таким безжалостным по отношению к тебе. Но это сильнее меня, ничего не могу с собой поделать, Маш. Я смотрю на тебя, а вижу его, вижу вас вдвоем. И никакие твои слова не меняют этого. Я не упрямый и не принципиальный. Просто для меня нет варианта, в котором я могу быть с женщиной, которая не знает, кого хочет. Я люблю тебя, я все равно люблю тебя, но иногда одной любви мало, – голос Солнцева звучит глухо из-за переполняющих его эмоций. Это так странно завораживающе и дико, после полнейшего равнодушия вдруг такой поток.

Внутри меня разрастается сильнейшая боль, когда я вижу какая мука искажает лицо моего мужа, и понимаю, что основная борьба происходит сейчас.

– Я тебя люблю. Тебя. И если мы оба любим друг друга, что еще нужно, Дим? Что? – я касаюсь кончиками пальцев его щеки, провожу по губам, которые он плотно сжимает.

– Мне нужно подумать. Я не знаю. Ничего не понимаю, когда ты сидишь тут вся в слезах. Прости.

И он вот так просто бросает меня с разбитым сердцем, зареванную и ослепшую, убегая из кафе, словно сам вид мой ему осточертел до чертиков. Мне кажется, что все посетители в зале поняли, что только что произошло, и теперь смотрели на меня с сочувствием.

Я вытерла слезы, расплатилась по счету и вышла на улицу. Середина декабря. Недавно выпал снег и уже неделю держался крепкий мороз. У нас в пригороде Твери зима выглядела красиво, хрустально и сказочно, деревья, осыпанные серебром, поля, окутанные белым покрывалом, чернеющие палки нескошенной осоки, да вороны, сбивающиеся в стаи над дворами, где держат скот. А Москва утопала в грязных лужах, которые быстро убирали, но после очередного снегопада всегда появлялись новые. Я не люблю этот город. Он причинил мне слишком много боли. Я дважды потеряла здесь любимых мужчин. Возможно, сама виновата, но это не уменьшает моего горя.

Я стояла на тротуаре, рассеяно глядя перед собой, мешая прохожим, которые ворчали и толкали меня. Какой-то мужчина подхватил меня под руку, когда, шагнув в сторону, я поскользнулась и чуть не упала.

– Вам помочь? – мягко спросил меня приятный баритон. Я удивленно подняла на незнакомца глаза, тронутая заботой. Мужчина оказался высоким и симпатичным, в дорогом пальто, отороченном норкой. Я невольно ухмыльнулась, заметив, как он заинтересовано меня рассматривает.

– Может, вас проводить? – его улыбка становится шире. Он ошибочно принимает мою усмешку за призыв к дальнейшему действию. Я уже вырываю локоть, собираясь вежливо поблагодарить мужчину и пойти к машине, когда вижу надвигающую мрачную фигуру мужа со зловещим выражением лица. Мой незадачливый поклонник как-то сразу все понимает без слов и поспешно ретируется в противоположную сторону.

– Я смотрю, ты времени зря не теряешь? Уже на улице подбираешь себе любовников? – свирепо шипит на меня Солнцев. Я изумленно хлопаю глазами, пока он, схватив меня за руку, тащит к такси.

– Моя машина…

– Ты пьяная. За руль собралась? – рычит на меня муж, толкая в салон такси. Садится рядом, больно сжимая мое запястье. Мне кажется, что даже воздух внутри автомобиля пропитан его гневом. Я испуганно смотрю на его напряженный профиль, пока он диктует водителю адрес, и пытаюсь понять, как мы докатились до подобной черты? Что дальше? Он начнет меня бить? Или что?

– У тебя же были какие-то дела… – лепечу я, не понимая в чем опять заключается моя вина. Он поднимает на меня такой пронизывающий стальной взгляд, что я затыкаюсь и отворачиваюсь к окну.

Мы едем к дому в гробовом молчании, не считая болтающего ненавязчиво радио и раздраженных комментариев таксиста, недовольного навыками вождения других водителей. Дима делает несколько звонков в офис, отменяя встречи, а я просто пытаюсь удержаться от очередной истерики. Я боюсь своего мужа, боюсь того, что происходит между нами, а больше всего я боюсь завтрашнего дня, который может преподнести мне град новых ударов, а я еще от этих не отошла.

Мы заходим в дом, все так же не разговаривая. Он не смотрит на меня, и практически тащит меня за собой, больно дергая за руку, словно я сопротивляюсь или сама не способна идти самостоятельно. В гостиной я все-таки умудряюсь вырваться.

– С ума сошел, Солнцев? Мне же больно, – жалуюсь я, потирая запястье. – Что на тебя нашло?

Он стоит спиной ко мне у стойки бара и наливает себе воду в стакан.

– Когда ты говорила про свободный брак, это было серьезно? Ты собираешься завести себе кого-то? – не оборачиваясь, каким-то опасно-спокойным тоном спросил Дима. Я хмурюсь, чувствуя внутри глухое раздражение.

– Это все, что ты услышал, Солнцев? – снимаю шубу и бросаю ее на диван. – Я сказала про любовников тебе назло. Я так понимаю, теперь этот вопрос неактуален, потому что мы все-таки разводимся.

– Разве я сказал, что подал на развод, Маш? – еще один, по сути, бессмысленный вопрос. Как же я устала. Господи….

– Я сама могу это сделать. Хватит уже говорить со мной, как с идиоткой, Дим, – я сажусь на диван и берусь за молнию на высоких сапогах.

– Оставь. Не снимай, – он поворачивается, и смотрит на мои ноги. Потом медленно вверх и мне в глаза. Еще ничего не сказал, но я уже отрицательно качаю головой. Кривая насмешливая улыбка касается чувственных губ, он бросает на пол свое пальто. Потом пиджак, расстегивает рубашку.

Что? Мне не мерещится? Ты серьезно? После всего, что устроил мне сегодня? И я должна прыгать от радости? Пошел ты, Солнцев.

– Тебе жарко? – спрашиваю я, приподнимая одну бровь.

– Помнится, ты из штанов выпрыгивала, пытаясь привлечь мое внимание. Тебе удалось.

– Я передумала.

– Отчего же?

– Сэконд хэнд не люблю.

– Иди сюда, – он протягивает руку, расстёгивая ремень на брюках. Боже. Меня охватывает жар, но не от возбуждения. Какое там. Мне никогда в жизни не было так стыдно и неловко. Словно мы и незнакомы вовсе. Словно я впервые его вижу, мужчину, который раздевается в гостиной, пока я с ужасом смотрю на его поджарое тело.

– Это же просто нелепо! Ты меня не хочешь, – отчаянно бросаю я, вжимаясь спиной в диван.

Но Солнцев с триумфом опровергает мои слова, раздеваясь полностью. Совершенно голый возбужденный мужчина, и я в сапогах и в брючном костюме. Нет, это какой-то бред сумасшедшего. Это не я, не мой муж, не наша жизнь.

– Хватит, Дима! – кричу я.

– Я только начал. Иди сюда, или я сам подойду, – невозмутимое предупреждение или констатация факта.

– Это пошло, унизительно. Мы разводимся. Ты сам сказал. Прощального секса захотелось? Иди к своей рыжей шлюхе.

– Ты такая дура, Маш, – он качает головой и идет ко мне. Я верещу, спрыгивая с дивана с невероятной грацией, обегаю его, и несусь к лестнице, хотя стоило к входной двери, чтобы наверняка. Не побежит же он на мороз с голым задом. Я улепетываю от собственного мужа, который впервые за полгода решил меня осчастливить, и, наверное, ему в этот момент мое поведение кажется нелогичным. Я даже не знаю, преследует ли Солнцев меня, но вся эта странная суматоха и беготня вызывают какое-то нездоровое возбуждение, больше эмоциональное, нежели сексуального характера. Хотя, когда все эмоции на взводе перепутать не так сложно.

Он настигает меня во втором пролете, и я падаю прямо на лестницу животом, когда сильные властные руки резко хватают меня. Я утягиваю его за собой, и теперь его горячее тело наваливается на меня сверху. Мне хочется вопить, но я закусываю губы, и в этот момент мой ненормальный муж начинает ржать, как последний идиот гомерическим хохотом и до слез. Но при этом слезать с меня не собирается. И чем больше я дергаюсь, тем сильнее и крепче он прижимает меня к себе. Смех обрывается резко, превращаясь в хриплое тяжелое дыхание. Его тело напрягается, соприкасаясь с моим. Я чувствую его губы на своем виске, и понимаю, что нет никакого шанса остановить его. Все происходит быстро, как кадры черно-белого кино. Он стаскивает с меня брюки вместе с трусиками вниз до колен, дергает пиджак, отрывая пуговицы, задирает вверх бюстгальтер, грубо сжимая грудь. Все это занимает не больше нескольких секунд, а потом его бесстыжие пальцы касаются моей плоти, действуя привычными отточенными движениями. Идеально правильными, потому что он знает, что делать, а мое тело помнит его, даже если я не хочу, даже если я не узнаю его.

– Стоило убегать, чтобы так быстро сдастся? – шепчет мне самодовольная скотина в ухо, проникая в меня резким стремительным движением, заполняя полностью, и причиняя легкий дискомфорт из-за долгого воздержания. Я пытаюсь ему показать, что мне неудобно и больно, но Солнцев фиксирует мои руки, вытягивая над головой, продолжая свои намеренно грубые движения. Я закусываю губы, пытаясь удержать это ощущение унижения и боли, чтобы не позволить ему одержать верх, но я сдаюсь, все равно сдаюсь, ощущая влажное резкое скольжение внутри. До самого центра, и его глухие свирепые стоны, и звуки наших тел, которые ярко свидетельствуют о том, что оба любовника получают удовольствие от неистового соития. Когда вспышка оргазма ослепляет меня, заставляя все мое тело содрогаться, я чувствую во рту его пальцы и инстинктивно облизываю их, но только потом до меня доходит, как все это выглядит со стороны.

– Понравилось, куколка? – спрашивает Солнцев, и я понимаю, что он еще со мной не закончил. Его пальцы впиваются в мои ягодицы, приподнимая выше, насаживая сильнее, глубже. Мне больно, я пытаюсь сражаться с ним, но это его личная вендетта. Я не знаю, с кем он сейчас воюет. Не со мной. Ведь меня он уже победил. Со своими призраками, с несуществующим образом в его воображении. Я слышу его хриплый стон, и, дергая меня за волосы, он запрокидывает мою голову, целуя в губы. Глубоко и жадно. Его трясет, как в лихорадке, и я не знаю, что это … гнев, удовольствие, злость, желание?

А потом он отпускает меня, перекатываясь в сторону.

– Что с тобой происходит, Солнцев? – участливо спрашиваю я, глядя в его потемневшее, словно лишенное всех эмоций лицо. Провожу пальцами по напряженной линии скул, но он еще сильнее закрывается, отвергая мою ласку.

– Ты жаловалась, что тебя полгода не трахали. Теперь довольна? – спрашивает он, поднимая свой стеклянный взгляд.

И словно какой-то спусковой рычаг внутри меня соскакивает. Закричав не своим голосом, издав настоящий боевой клич амазонок, я бросаюсь на мужа, растопырив пальцы и заострив когти. Я помню про его пунктик относительно физического воздействия, но после того, что он только что сделал и сказал, мне уже все равно. Прежние правила не работают. Я рычу, бросаясь на него снова и снова. Царапая лицо, плечи, руки, которыми он пытается перехватить мои запястья. Я даже умудряюсь ударить ему лбом в переносицу, разбив нос. И когда он все-таки фиксирует мои руки, в ход идут зубы. Ему приходит оседлать меня, сковав по рукам и ногам.

– Все, Маш. Все, успокойся. Успокойся. Прости меня, прости, – повторяет он, пока я неистово бьюсь под ним. Надо было раньше так биться. Жалкая ты…

– Ненавижу тебя. Ненавижу, – кричу я, хотя понимаю, что это неправда. Не могу я его ненавидеть, особенно когда он смотрит на меня так испуганно растерянно, с окровавленным лицом. Приступ ярости кончается жалостью к себе, и я затихаю, тихо всхлипывая. Дима отпускает меня, помогает натянуть брюки, хотя это было плохой идеей, потому что сначала явно стоило принять душ. Он обнимает меня, как маленького ребенка, прижимая к себе, и я почти засыпаю под успокаивающий стук его сердца прямо там на лестнице.

– Вышло как-то неловко, но я пытался дать понять, что мне не нужен развод, Маш, – произносит он, когда я почти проваливаюсь в сон. Убаюканная его нежностью, по которой я так истосковалась. Ничто сейчас не оторвёт меня от него, никакая сила, и даже капающая на мои волосы кровь из его носа, который я разбила. Он это заслужил. Пусть мучается, пока мне хорошо.

– После всего, что ты вытворил, я не уверена, что хочу продолжать, Дим, – произношу я сонным хриплым голосом. Он целует меня в щеку, заляпывая своей кровью.

– Я больше не буду.

– Как в детском саду, Солнцев, – поднимаю голову и смотрю на него. – Нам нужно остановить кровь.

Помимо разбитого носа, вижу несколько царапин на щеке. Удовлетворённо вздыхаю и нежно провожу пальцами по всклоченным волосам мужа. Мне хочется убить его и расцеловать одновременно. Но пока еще больше убить.

– Маш? – заметив мой кровожадный взгляд, напряженно зовет муж.

– Зачем было спать с этой дешевкой?

– У тебя нет никаких…

– Я сейчас снова тебя ударю, – цежу сквозь зубы. – Я видела презервативы в твоих карманах, и я даже считала, черт побери, их меняющееся количество. Мы не в суде. И мне не нужно ничего доказывать.

– Давай оставим все в прошлом, Маш? Не будем ворошить…

– Как удобно. Погулял, развлекся и можно все в прошлом оставить, – усмехаюсь я. Солнцев стискивает челюсти, обхватывает мое лицо ладонями, сжимая сильно, оставляя отпечатки пальцев на скулах. Его взгляд лихорадочно горит, прикованный ко мне.

– Я без тебя умирал, Маш, – хрипло произносит он. – Каждую минуту, я с ума сходил. Я был сам не свой. Словно под наркотиком или в дурмане каком-то. Я убить тебя хотел, чтобы не мучится больше. И его тоже. Что ты делаешь со мной, Маш? Ты и сама не понимаешь…. Никогда не поймешь. Если бы ты могла заглянуть в мое сердце, ты бы ужаснулась и расплакалась. А потом бежала бы от меня обходными дорогами к своему клоуну в татуировках. Ты думаешь, я к нему ревную? Да он ничто. Мне ничего не стоит стереть его из нашей жизни, но только все это теряет смысл, если я тебе не нужен.

От его слов у меня внутри все переворачивается. Я обнимаю его и целую в губы, чувствуя металлический привкус во рту.

– Ты нужен мне. Конечно, нужен, – шепчу я исступленно.

Мне кажется, что я обманула нависшую угрозу над нашим браком. Я думала, что теперь ничто нас не сломит, не разрушит нашей любви. Ведь мы пережили худшее…. Разве нет?