Глава 12.

Нина сидела, сгорбившись, у окна, заливаемого холодным серым ноябрьским дождём. В неподвижных пальцах чуть подрагивала тоненькая полоска теста на беременность.

Теста с положительной реакцией.

Дождь, уныло-мокрые дома и серо-коричневые деревья за стеклом были обыденны, реальны и до противности тоскливы.

А она, наоборот, словно не существовала, замерла, покрываясь тонкой корочкой прозрачно-ирреального льда.

Нет, она ведь сразу ЗНАЛА, знала, знала… Всё заранее знала, чувствовала, предвидела…

Но одно дело – сны и предчувствия, а другое – тоненькая белая бумажка с двумя совершенно неоспоримыми полосками.

Что теперь?..

Ледяная корка всё толстела, замораживала мышцы, кожу, тонкие игольчатые кристаллы пробиралась к костям. Только в груди ещё что-то теплилось, сияло и радовалось, вопреки охватившему тело холоду.

У неё будет ребёнок!.. Гришкин сын!..

Григорий улетел.

Она была в аэропорту. Напялив парик и тёмные очки, смотрела из-за столика кафе, как провожали его родители и Эльвира Алексашина к стойке регистрации. Он был холоден с родными, улыбнулся только Эльвире на прощанье.

Нина, как заворожённая, разглядывала его отца. Массивное, тяжёлое тело, грубая челюсть, и золотые тонкие очки лишь подчёркивали брутальность черт. Наверное, так и должны выглядеть всякие там банкиры-воротилы…

Н-да… Выйди-ка на рельсы и крикни поезду: «Задавлю!..»

Когда Григорий прошёл в посадочный зал, она всё ждала, что он обернётся, поищет взглядом и, может, почувствует…

Она бы почувствовала.

Но нет. Он ушёл быстрым шагом, элегантный, красивый, холодный, бесконечно далёкий.

Прости, прошептала она беззвучно. Из-под очков выползла предательская слеза.

Прости и прощай…

Будь счастлив, любимый, насколько сможешь…

Они с Григорием очень долго разговаривали перед тем, как он уехал из «Белого берега». Ругались, плакали, отчаянно, до боли целовались.

Но оба всё равно пришли к выводу, что лететь ему надо.

Он умолял её сохранить с ним связь.

Она стояла на своём, чувствуя себя попавшим в бурю жалким остовом корабля, который чёрные валы волн добивают о хищные скалы. Но она чувствовала и свою правоту.

Гришка должен быть свободен от неё и всех обязательств. И она от него тоже. Так просто правильно.

Больше всего она боялась, и в то же время надеялась, что он спросит про возможную беременность.

Не спросил.

Но по тому, как судорожно метались его глаза, дёргались и кривились губы, и как он хватался за каждую соломинку, чтобы её переубедить, она поняла, что это просто не приходит ему в голову.

Какой он всё-таки ещё молодой и неопытный… Наверное, привык, что девушки в современном мире просто так ни за что не беременеют…

Ну и хорошо, что не пришлось врать. Хотя горечи в душе прибавилось…

И уехал. Она стояла на повороте и смотрела вслед, но глаза оставались сухими. Для неё время слёз кончилось.

Она теперь не одна. У неё будет ребёнок!.. Надо собирать себя в кучу.

Она даже ощутила неведомый, прямо-таки космический прилив сил. Она сильная, она справится…

Но вот теперь, спустя почти месяц, она сидит у окна с полоской теста, и её неумолимо затягивает в чёрную дыру слепого страха.

Хуже всего то, что начались первые признаки токсикоза, и как её организм будет вести себя дальше, она не знала.

Правда может открыться в любой момент, а мать и так устроила ей трёпку по возвращении, хоть и не такую сильную, как ожидала Нина. Сказалась плодотворная поездка на открытие храма, похвалы и одобрение тамошних священнослужителей. Мать с отцом были, можно сказать, благостны, поэтому Нинин санаторий почти «прокатил»…

Но цепкий взгляд матери она чувствовала даже сквозь стены. Одно неверное движение, приступ тошноты и…

Кристаллы льда добрались до мозга и вымораживали мысли.

Мать её выгонит. Как блудницу и распутницу. Вместе с «приблудышем»…

Нина отчаянно потрясла головой. Захотелось крепкого горячего чаю, чтоб растопить проклятый лёд…

Она кое-как поднялась, зябко передёрнув плечами, и тихонько поползла в кухню.

Как всё-таки хорошо, что Гришка ни о чём таком не догадывается…

…Она кое-как выползла из туалета, и, воровато оглянувшись, прислонилась ладонями и лбом к толстой ледяной больничной стене. Холод крашеного бетона немного освежил её, и Нина несколько раз глубоко вздохнула, потерев остывшими ладонями виски. Она знала, что поможет это ненадолго, тошнота и едкое жжение в желудке вернутся, как только она сама вернётся в тепло дежурки. Ещё хуже будет, если будет вызов. А вызов будет, всенепременно, и её запросто может вырвать прямо в «Газели». Вот будет «пердимонокль», как Анька говорит…

А ведь её беременности всего месяц с небольшим…

Что дальше?..

Она ещё подышала открытым ртом, чтобы хорошо провентилировать лёгкие и прогнать противный кислый привкус изо рта. Ужасно хотелось спать. Ничего в мире ей так не хотелось в эти дни как просто спать, спать, спать…

И не есть. Одна мысль о еде приводила в ужас, и желудок начинал истерически дёргаться.

Мать, уже, кажется, догадывается. Нина изворачивалась, как могла, но всё это было хватанием за соломинку.

Глаза закрывались сами собой.

Боженька, помоги мне…

Одно радовало – она прошла осмотр, сделала УЗИ, сдала все анализы – для очистки совести, поскольку она всё-таки была медработником, и с радостью узнала, что у неё нормальная, здоровая одноплодная беременность.

Хоть что-то хорошее...

- Ну что? – спросил вдруг кто-то за спиной, и она от ужаса вскрикнула, резко выпав из незаметно охватившей её дремоты. – Спишь стоя, как лошадь?

Она непонимающе таращилась на Димку Коржа, пытаясь собрать в кучу расползающиеся мозги.

Димка смотрел жалостливо.

- С подарком приехала из санатория? – осведомился он участливо. – Когда уже признаешься-то?

- С каким ещё… подарком? – тщетно попыталась рассердиться Нина, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Коржик длинно и насмешливо вздохнул, возведя очи горе.

- Нина, - сказал он ласково. – У меня трое детей. Три токсикоза у жены, соответственно, наблюдал. Ты думаешь, мы все тут дурачки из балагана? Ты где работаешь вообще? В детском садике, что ли?..

Нина тщетно пыталась удержать кривящиеся, норовящие разъехаться в разные стороны губы. На Коржика старалась не смотреть.

- И долго… так будет?.. – жалко вышепнула она, наконец.

Дмитрий осторожно погладил её по спине.

- У всех по-разному. У моей Ларисы примерно месяц. Это самый обычный вариант. Бывает, колбасит всю беременность. У тебя резус какой?

- П-положительный, - всхлипнула Нина, не поднимая глаз.

- Тогда не должно долго, но всё-таки… - он помолчал, продолжая неловко гладить её по волосам и спине.

Ей хотелось вывернуться из-под неуклюжей ласки, но это было бы последним свинством.

- Все уже поняли? – съёжившись, пробормотала она.

- Все, - окончательно и бесповоротно припечатал Димка.

И добил:

- От него?

Нине ничего не оставалось, как тупо кивнуть.

- Н-да… Он, вообще-то в курсе?..

Теперь пришлось отрицательно мотать головой.

- Ох-хо-хонюшки… - проворчал Коржик, нашарил в кармане зажигалку и начал ею щёлкать.

Маленькое пламя то бодро выпрыгивало из сопла, то юрким боязливым зверьком ныряло внутрь. На крашеной стене пропадали и появлялись тусклые отсветы, и Нине казалось, что она сама то пропадает, то вновь мутно проявляется в реальности. Было так плохо, будто вся тоска мира залезла в душу.

- А маманя? - вновь сухо щёлкнула зажигалка, выбросив особенно длинный и сердитый голубовато-жёлтый язычок.

И тут она, не выдержав, разрыдалась, уткнувшись в белый Димкин халат.

- Что, из дома гонит? – мрачно поинтересовался Коржик.

- По..ка не знает, н-но… Димка, я бою-уусь… Она со свету меня сживёт…

- Аборт сделать не хочешь? – осторожно спросил Дмитрий и тут же пожалел об этом.

Она отпрянула, словно от ядовитой змеи, и в глазах её, только что безжизненных и несчастных, загорелись свирепые искры. Она резко развернулась и стремительно пошла по коридору прочь.

Он обогнал её и умоляюще замахал руками:

- Нинка, прости. Я просто…

Она молниеносно сцапала его за ворот халата, он даже испугаться не успел, и яростно прошипела в лицо:

- Ещё раз такое скажешь, я выцарапаю тебе глаза, понял!..

- Понял, - только и вымолвил ошалело Дмитрий, и она, резко выдохнув, отпустила его.

На глаза её стремительно навернулись слёзы.

- Что же я творю-то, а, Димыч? – прошептала она с изумлением. – Я ведь совсем себя не контролирую? Что же это такое?..

- Гормональное бешенство, - примирительно хмыкнул Коржик. – Беременные женщины – существа непредсказуемые… Сам виноват, ляпнул, не подумавши…

Не подумавши, кто передо мной, сердито закончил он про себя. Ещё дёшево отделался.

- Этот ребёнок для меня всё, Дима, - она попыталась ему объяснить и вдруг поняла, что это абсолютная правда. – Всё остальное – мелочи. Я это дитя вымолила, и оно мне поверило… и пришло. Я позвала, и оно пришло!.. А я тут… сопли жую, мамки испугалась, себя жалею изо всех сил… а оно страдает... Какая же я свинья.

Она распрямилась, глубоко вздохнула и потёрла лицо. И в чёрных глазах появился странный тёплый отсвет, будто затеплился огонь в давно потухшем, забытом очаге.

- Спасибо тебе, Дима!

- За что? – окончательно смешался тот.

- За то, что помог всё это осознать. Знаешь… мне пора увольняться. Эта работа для меня закончилась… навсегда.

Дмитрий вздохнул и плечи его чуть поникли.

- Я ещё тогда тебе говорил, Нинка. А теперь тем более. Конечно, «Скорая» - это не для беременной женщины. Знаешь, ты ведь счастливая на самом деле, раз ты так любишь это дитя – то ты счастливая женщина. Осознаёшь?

Нина улыбнулась и обняла его. Куда только подевалась тошнота и слёзы и вселенская скорбь? Ей вдруг стало так хорошо и спокойно, что она даже засмеялась:

- Господи, какая я глупая! Наверное, и правда, гормоны! Пошли – поможешь мне уволиться!..

Она вышла за ворота больничной территории и обернулась, чувствуя, как щёки горят лихорадочным румянцем. Всё было по-прежнему – красноватые больничные корпуса, скупое предзимнее солнце в окнах, белые и жёлтые «Газели» с красными крестами, замерзшие, нахохленные, надеющиеся втайне, что их не сорвут с насиженных мест, не заставят яростно сверкать сигнализацией и мчаться, бестолково воя, куда глядят фары.

И она не впрыгнет больше ни в одну из них с тяжёлым пластиковым чемоданом, внутренне готовая спасти чью-то жизнь.

Вот и всё.

Оказалось – это до смешного просто – взять и перевернуть страницу. Несколько простых действий. Её отпустили легко. Видимо, уже ждали, что она придёт увольняться. Никто не приставал с расспросами, без проблем дали расчёт, смотрели с интересом и сочувствием, желали добра и счастья – как показалось Нине, вполне искренне. Напарники целовали в горящие щёки и обнимали нежно, словно драгоценную китайскую вазу. Нина смущалась, полыхала, жмурилась и втайне гордилась. Впервые – гордилась! Впервые осознала свою важность, женское могущество и естество – ведь теперь и она носила в себе Тайну новой жизни. Это было прекрасно!..

Неужели всё будет хорошо и дальше, думала она, идя по переулку, чуть улыбаясь, и смущённо пряча эту несвойственную ей улыбку в уютной глубине вишнёвого шарфа. Это так необычно – уйти с работы в середине дня, ощущая не безмерную усталость и отупляющую тошноту, а лёгкую эйфорию, словно от пары глотков хорошего вина…

Так вот она какая – свобода!..

И тут внезапно чиркнуло по нервам страшное, словно кинули под ноги гранату, и та, как в замедленной съёмке, закрутилась волчком, разбрызгивая запалом искры…

Все инстинкты, какие были в Нине, завопили яростно, обрушились удушающей истошной волной, и она куда-то попятилась вслепую, ничего не соображая… Взвизгнули тормоза, мелькнул перед расширенными в ужасе глазами чёрный полированный бок автомобиля, руку дёрнуло со страшной силой, ноги поехали по прихваченному ледком асфальту, и тут она поняла, что её тащат внутрь машины и, собрав все силы, вдохнула, чтобы заорать… Чья-то рука в перчатке тяжело и вонюче легла на рот, и тут же подкатила волна тошноты, желчью обожгло губы… Она дико дёрнулась, наугад лягнула, но её уже втянули в тёмное нутро, и в шею вдруг впилась оса.

Откуда тут осы?.. смутно поразилась она и провалилась в темноту.

- Эй, вроде прочухалась!..

Голову помотало из стороны в сторону. Опять тошнило, и плыло всё, и всё было странно вязким и кошмарным. Она ощущала себя доисторической мухой, неотвратимо увязшей в смоле. Пройдут миллионы лет, смолистый лес зальёт морем, и какая-нибудь модница повесит на шею диковинный янтарный кулон вместе с ней, глупой Нинкой-мухой, глупо влипшей в такую же глупую, но страшно липкую смолу…

Пропасть. Черно. Хочется заплакать от страха и тошнотной боли, но нет слёз, и как будто нет и глаз вовсе…

Что-то остро шлёпнуло по щекам, она с трудом разлепила губы и сухо, по-вороньи, каркнула.

- Дайте ей воды.

Глубокий, сильный женский голос, где-то сзади, над головой.

И Нине стало страшно, гораздо страшнее, чем когда её тащили в машину. И мир сразу обрёл ужасающую, роковую чёткость. Она зажмурилась, только чтобы не видеть говорившую. Чёрные тени метались в сознании, и одна из них неотвратимо нависла прямо над ней…

В губы ей грубо ткнулся стакан, и она, чтобы не захлебнуться, сделала глоток. Потом ещё и ещё. И открыла глаза.

Тамара Георгиевна Геловани смотрела тяжёлым немигающим взглядом, которым вполне можно было плавить в домне сталь.

- Ну, вот ты и допрыгалась, птичка, - с мрачным удовлетворением констатировала она.

Нина тщетно пыталась вытолкнуть из себя хоть слово, сделать хоть одно спасительное, ну хотя бы скоординированное движение, но ничего не получалось!.. Тело не слушалось… Ребёнок, мелькнула отчаянная мысль. Только бы с ним всё было... Ребёнок!

И она, замерев от липкого ужаса и страшной догадки, впилась безумным взглядом в глаза Гришкиной матери.

- Осознала, - в голосе Тамары Георгиевны тягуче-сладкой нотой проявилось удовольствие. – Наконец-то осознала, голубушка, как сильно ты вляпалась!

Нина дёрнулась, собрав все силы, и на секунду удовлетворение на холёном смуглом лице сменилось паникой, но скрюченную как птичья лапа руку перехватили на полпути.

- Ты сказал, она обездвижена!.. – прошипела Тамара Геловани куда-то в сторону, и Нина ощутила скорее чувствами, чем зрением, вторую фигуру, обозначившуюся где-то сбоку.

- Она сильная женщина. Борется, - пробормотал мужской голос.

Нинину руку отпустили, но силы кончились, и рука безвольно упала, как сухая палка, на подлокотник кресла, в которое её, очевидно, запихали, пока она была без сознания.

- Коли ещё!..

- Нельзя, Тамара Георгиевна. Последствия непредсказуемы... Да и всё уже, выдохлась.

- С-сучка, - прошипела та и смазала Нину по щеке вполсилы, видимо, чтоб обиднее было.

Нина бы засмеялась в другое время. Опять аристократия скатилась до мещанских разборок!

Но сейчас она думала только об одном и панически боялась, что...

- Ты беременна от Гришки! - рявкнула Тамара Георгиевна… и это был не вопрос.

Гигантским усилием воли Нина сдержала панику, готовую выплеснуться из глаз и из пересушенного желчью горла, и, не мигая, сверлила взглядом ненавистную ей женщину, пусть она хоть трижды Гришкина мать!..

- Ты думаешь, я ничего не знаю… - шипела та безостановочно, - думаешь, такая умная, всё предусмотрела, а ни черта ты не можешь, маленькая дрянь… у меня везде свои люди!.. Он ездил к тебе, думаешь, не знаю! Ездил! Он у меня под полным контролем, слышишь, и за тобой тоже приглядывала! Как только ты в консультацию сунулась, я уже знала всё! У меня везде свои люди и связи, потаскушка! Говорила тебе, не связывайся с Геловани! Говорила?!

Она вдруг сгребла её косу и стала рывками наматывать на кулак. Нинина голова дёрнулась, но она даже не пикнула. Взгляд её источал такую ненависть, что Тамаре Георгиевне вновь, несмотря на всю праведную ярость, стало не по себе. Она поморщилась и отбросила Нинину косу, словно ядовитую змею.

- С-сучка, - выплюнула она и брезгливо отряхнула руки, - пора кончать с этим!

Меня убьют, пронеслось молнией в мозгу. Меня вот так просто сейчас убьют вместе с моим ребёнком.

Она завыла, словно раненый зверь, конвульсивно дёргаясь, и столько хриплой леденящей ненависти было в этом вое, что ей тут же заткнули рот. Она укусила мгновенно, не размышляя, и челюсти подчинились. Теперь выла уже не она, а сухощавый высокий дядька, и Нина с удовлетворением увидела кровь на его руке.

- Успокойся! – рявкнула сипло Тамара Георгиевна, побледневшая, с заметно пульсирующей жилкой на виске.

Очевидно, не так уж и легко давалось ей укрощение строптивой Гришкиной возлюбленной.

– Никто не собирается тебя… убивать, дура…

Грудь её тяжело вздымалась под безупречным строгим платьем цвета спелой брусники, вертикальная морщина прорезала гладкий лоб.

- До…ка… тилась ты, маманя, - насмешливо выдохнула Нина, чувствуя, что немного оживает.

Нет уж, слёз и соплей они от неё не дожду...

От забористой пощёчины у неё в черепе снова образовалась чёрная звенящая пустота.

Вот теперь Гришкина мать дралась уже всерьёз! Но, ах, если б не дитя, и не дурь, которую ей вкололи, эта недоделанная аристократка точно пожалела бы, что связалась с Нинкой Саблиной, пусть даже пришлось бы провести остаток дней в колонии строгого режима!..

- Т-тамара Георгиевна, ну это уже разб… разборки какие-то!.. – жалко забормотал худой, всё баюкавший пострадавшую конечность, - мы же не за этим…

- И за этим тоже! – огрызнулась Тамара Георгиевна и снова прерывисто вздохнула. – Зовите Павла!

Что они задумали, подкатил к её горлу острый ком страха. Какой ещё Павел?..

В зашторенной высокими бархатными портьерами комнате, где они находились, было не очень светло, но Нина, окончательно придя в себя, с нехорошим удивлением обнаружила роскошную и почему-то разобранную постель.

Что за балаган?.. Почему спальня?.. Что, других комнат у царицы Тамары нет?..

Откуда-то сзади в комнату проник луч света и мигнул, скрываясь в новой движущейся тени. Сердце Нины сжалось, но на лице не дрогнул ни один мускул.

К Тамаре Геловани подошёл новый мужчина, что-то тихо спросил. Оба повернулись и уставились на Нину, словно парочка добропорядочных бюргеров на изрядно подпорченный товар в магазине.

Павел, или как-его-там, оказался высоким, довольно симпатичным мужчиной, но Нине очень не понравилось выражение снулых, как у мёртвой рыбы, глаз.

- Что… вам… надо?.. – выдавила она через силу, внутренне холодея.

- Всего ничего, - сладко улыбнулась Тамара Георгиевна, очевидно, в присутствии Павла обретя некоторую уверенность. – Пару снимков для Гришеньки. Эротического толка. Чтобы мальчик, наконец, и думать о тебе забыл! Потому что он стал невменяемый, потому что ты его околдовала, дрянь!.. И Павел любезно согласился нам помочь в этом нехитром деле!

- Ни за что, - отрезала Нина, ощущая, как страх сменяется безотчётным бешенством. – Меня проще убить.

- Проще сделать тебе аборт, - всё так же сладко мурлыкнула Тамара Георгиевна, не отрывая от неё чёрных от нечеловеческой злобы глаз. – Так что подумай-ка хорошенько, шлюшка-милашка!..

И только тут Нине всё стало ясно.

Всё-всё.

Просто и ясно.

Да, недооценили они с Григорием эту воистину неординарную в своём роде женщину.

Павел ухмылялся, вполне себе оценивающе разглядывая Нину, и Нина вдруг отчётливо поняла, что он – любовник Гришкиной матери.

Слишком уж вольно он стоял с ней рядышком, слишком много сытой уверенности было в его позе и наглых глазах. И в брошенном на него взгляде царицы Тамары она уловила явное ревнивое недовольство.

Да и с кем ещё можно проворачивать такие дурно пахнущие делишки, как не с бесконечно преданным альфонсом?.. Самое оно.

- Хорошо, - пробормотала Нина, мертвея и понимая, что окончательно, бесповоротно проиграла. – Делайте, что хотите. Только не трогайте моего ребёнка. Я всё сделаю. Все равно у меня с Григорием уже давно всё кончено.

- Вот после этих снимков уж точно будет всё кончено, - рыкнула Тамара Георгиевна и обратилась к укушенному, – на сколько ещё хватит эффекта от укола?

- На час-полтора от силы…

- Хорошо. Идите пока, но будьте рядом. А ты, девочка, уж постарайся, изобрази из себя эротическую звезду!..

Сухощавый мгновенно испарился. Метнулась и пропала изломанная тень.

Господи, взмолилась Нина про себя, помоги мне, Господи, лишь бы они меня потом отпустили… а на Гришку… наплевать, так даже лучше… Господи, лишь бы отпустила, достучись до неё, Боженька, прошу!..

Дальше было нестерпимо стыдно.

Её раздевали, поворачивали, укладывали, прижимались слюнявыми губами, гладили горячими потными ладонями, и Нина с трудом сдерживала рвотные позывы. Уши забивало похотливым прерывистым дыханием. Она терпела и молилась, глотая жгучие слёзы стыда и ненависти и старалась думать только о крохотном пока живом комочке, который во что бы то ни стало нужно спасти…

Ради него можно вытерпеть всё.

- Хватит! – злобно и ревниво рявкнула, наконец, царица.

Нину грубо сдёрнули с постели, и она брякнулась на пол, как мешок картошки, хаотично подёргивая руками и ногами. Тяжко заныли ушибленные рёбра. Болело и плакало всё – душа, тело, мысли.

Но Нина молилась сквозь боль, стыд и мрак...

Тамара Георгиевна, с горящими щеками и лихорадочным блеском в глазах просматривала на фотоаппарате сделанные снимки, иногда удовлетворённо хмыкая. Павел невозмутимо натягивал рубашку, всё так же тухло ухмыляясь.

Нина молилась, лёжа на полу и неотрывно следя за Гришкиной матерью.

Наконец, та перевела на неё взгляд, достойный средневекового фанатика-мученика, гибнущего за веру на костре.

- Очень хорошо, - пробормотала она и улыбнулась так, что Нину продрало холодом по обнажённой спине. – Прямо сейчас и отправлю… Позови Юрия, пусть одевает её и заводи машину. Нас уже ждут в больнице.

Нина дёрнулась, как от удара.

Простые чёрные туфли-лодочки, неброские и страшно дорогие, остановились у неё перед глазами.

- Я предупреждала тебя тогда, - ровно и холодно послышалось сверху. – Ты не послушалась. Теперь ты заплатишь до конца.

- Прошу вас, - зарыдала Нина, - прошу, не троньте ребёнка, ведь вы же мать, я вам клянусь, вы никогда обо мне ничего…

Каблуки всё так же ровно и холодно прошли мимо.

Нина закричала и поползла, ломая ногти. Она кричала, пока ей не заткнули рот.

Она всё ещё слабо дёргалась, пока её грубо одевали и стаскивали куда-то вниз по лестнице. Когда её вынесли наружу – воздух обжёг лёгкие стылым предзимним холодом, ей удалось вытолкнуть языком кляп и ещё раз дико взвизгнуть, но это было последним, что она смогла, а потом её снова грубо зашвырнули в машину.

Эльвира вздрогнула, услышав странный грубый звук, резанувший по нервам не хуже циркулярной пилы, и ладонь её в тонкой лайковой перчатке замерла на кованой ограде особняка Геловани. Она только успела войти в заднюю калитку, неся подмышкой свёрток с ещё тёплыми шоколадными печеньями для Тамары Георгиевны, которые испекла её мать, как раздался этот нечеловеческий вопль. Девушке моментально стало страшно и одновременно нестерпимо любопытно. На цыпочках, стараясь не задеть замёрзшие, хрупкие кустарники, она быстро прокралась к углу дома и осторожно выглянула. И тут же от шока выронила из-под мышки свёрток, который громко и хрустко брякнулся о брусчатку…

Она не видела лица женщины, которую грубо, словно куль с мусором, запихивали в чёрный тонированный микроавтобус, но роскошную растрёпанную смоляную косу, нелепо волочившуюся по подъездной дорожке, она узнала бы где угодно. Какой-то незнакомый мужик, только что затолкавший в машину Нину Саблину, невозмутимо отряхнул руки, обошёл микроавтобус и открыл пассажирскую дверцу. По асфальту процокали каблуки, и сама Тамара Георгиевна в роскошном серебристом манто, чёрных очках в пол-лица и кружевном платке опёрлась на протянутую незнакомцем руку и села в машину. Дядька улыбнулся ей противной сладкой улыбкой, закрыл дверь и пошёл садиться на водительское сиденье. Эльвиру они, к счастью, не заметили и не услышали, как упал её пакет…

Эльвира выпала из оцепенения от хлопка водительской дверцы и онемевшей рукой в клейко-холодной перчатке взялась за шею. В горле стоял противный сухой ком. Она уставилась на номерной знак автомобиля, стараясь намертво впечатать его в сознание. А потом повернулась, на секунду наклонилась, чтобы подобрать пакет, и побежала, на ходу доставая из кармана ключи и брелок с зажиганием.

Она прыгнула в свою холодную лимонно-жёлтую машинку, дала по газам, двигатель взвыл застуженно и обиженно, но всё же подчинился, и через пару минут она увидела чёрный микроавтобус, как раз проезжавший пост охраны их дачного посёлка.

Сердце колотилось где-то в горле, больно стукая по гортани. Впервые Эльвира нестерпимо и остро пожалела, что у неё такая приметная, такая безумно яркая машинка. Оставалось положиться только на Бога и на удачу… Около выезда на шоссе она чуть притормозила, подождала, пока между ней и микроавтобусом не проедет несколько машин и только тогда встроилась в поток.

Что делать?.. лихорадочно думала она, и слёзы катились горохом, мешая видеть цель. Она сердито смаргивала, но они упрямо катились вновь.

Милиция?.. Какая, в з… милиция!.. Это ж Геловани, не шпана какая-нибудь подзаборная! Они её в лепёшку раскатают, и никакая милиция не спасёт… Тут власть и деньги, и помочь может только тот, кто имеет ещё больше власти и денег.

Отец?.. Отец точно не станет вмешиваться в дела Геловани, и дочурке непутёвой заодно тумака отвесит, чтоб неповадно было!..

Она перебирала всё новые и новые имена вип-персон из их мира, всех, кого хоть мало-мальски знала и начала приходить в отчаяние. Слёзы катились всё быстрей, грозя перерасти в истерику. Никто не станет связываться, никто…

Сама-то она влиятельной особой уж никак не являлась!.. Кто её станет слушать, уси-пуси-тю-тю-тю, деточку-цыпочку Алексашинскую, кто её воспримет всерьёз?..

Господи… скоро город, а она так ничего и не придумала!.. Хорошо, поток серьёзный, возможно даже пробка будет на въезде, и это было бы прекрасно… хотя всё равно некому, некому звонить!..

Влиятельной… могущественной... влиятельной…

Она вдруг вздрогнула и даже чуть притормозила на автомате. Сзади сердито вякнуло: «би-и-и!» - ты, мол, фифа, ездить-то вообще умеешь?..

Она даже не услышала – её мысль неслась, как сумасшедшая, отщёлкивая полузабытые кадры, сумбурно сваленные на задворках памяти.

Гришка как-то говорил… ведь точно, говорил! Она так ещё поразилась тогда!..

Михаил Филатов.

Муж лучшей подруги.

Вот это да!.. Она вспомнила! Тогда она ещё удивилась очень, что Нинка так скромно живёт с такой-то подружкой!

Поток машин замедлился, и она еле успела затормозить. Сзади завизжали так свирепо, что она невольно втянула голову в плечи, но продолжала лихорадочно соображать. Позвонить… как… «Транс-Инвест», кажется… надо приёмную… справочная!

Она лихорадочно возюкала пальцем по экрану смартфона. Лишь бы дали телефон! Лишь бы он был на месте!..

На въезде в город действительно всё встало, и Эльвира благословила всех дорожных богов, если они вообще существуют.

Продравшись, наконец, в справочную, сквозь бесконечные гудки «занято», она губной помадой прямо на приборной панели записала телефон. Ну, хоть что-то!..

Поток машин тихонечко пополз вперёд, и у Эльки от напряжения снова свело горло. Чёрный микроавтобус еле виднелся впереди. Она запросто могла его потерять. Рука, прижимавшая телефон к уху, тряслась мелкой дрожью. Ну что за трусиха, что за бесхребетная лягушка! Вот Нина Саблина уж точно сохраняла бы на её месте хладнокровное спокойствие!..

Приятный мужской голос сообщил ей, что она попала в приёмную генерального директора компании «Транс-Инвест».

- Соедините меня, пожалуйста, с Михаилом Ивановичем, - она не узнала собственный сухой и надтреснутый голос. - Это звонит Нина Саблина, подруга его жены, по очень срочному делу.

На том конце помедлили, и Элькино сердце бухнулось в живот, замерев там невразумительным посторонним комком.

- Подождите немного, пожалуйста, - наконец, ответили ей и всё замерло.

Элька стеклянными глазами следила за микроавтобусом, и машины на трассе еле ползли, как в очень замедленной съёмке, и это было беззвучной садистской пыткой, только грохотала литаврами кровь в ушах.

Я умру, наверное – пронеслось в онемевшем мозгу... Слишком невыносимо…

- Я вас слушаю, Нина, - вдруг сказал кто-то в ухе, и всё рванулось на круги своя.

От неожиданности Эля резко втянула в себя воздух.

- Что случилось? – голос был спокоен и участлив, и Эля зачастила, прямо-таки кожей ощущая, что всё повисло на жалком-прежалком волоске…

- Простите, Михаил Иванович, я не Нина, но Нина попала в беду, и я случайно стала свидетелем, прошу вас, только не бросайте трубку, прошу вас… - она вдруг поняла, что истерически всхлипывает и при этом ещё пытается управлять машиной.

Прошло, наверное, две секунды, показавшиеся Эльке вечностью. Потом в трубке почему-то вздохнули.

- Успокойтесь и рассказывайте, что случилось, только чётко и ясно.

Голос в трубке был по-прежнему вежлив и спокоен, и она вдруг ощутила всем существом, что теперь всё будет хорошо…