Глава 16.

- Знаешь, я многое поняла с тех пор...

Нина и Ирина сидели на кухне, заметно повеселевшей с тех пор, как к Нине вернулось желание жить.

Задорный апрельский ветерок парусил белые, разрисованные яркими разноцветными кольцами занавеси. В памятной винной бутылке серебристыми барашками пушилась верба. На подоконнике гиацинты в красных, жёлтых и зелёных горшочках источали одуряющий аромат.

Весна!..

- Значит, ты простила его мать?..

Нина, посвежевшая, пополневшая, с яркими глазами, спокойно улыбнулась.

- Думала – никогда не смогу, - ответила она, подумав. – Сначала хотелось только одного - придушить мерзкую тварь…

Ира в ужасе закрыла лицо руками, и Нина засмеялась.

- Это недолго было… Не переживай. Потом я осознала, что она так же несчастна и одержима, как моя собственная мать. Наверное, мы ещё поэтому с Гришкой друг к другу притянулись… Два затюканных родителями ребёнка.

- А как они там, твои?.. – тихо спросила Ирина.

Нина вздохнула, потеребила кисточку нежно-зелёной скатерти.

- Болеют. Мать меня на порог не пустила… Увидела пузо и разоралась так, что даже спросить ничего не получилось. К соседке пришлось идти. Оказывается, у матери было предынсультное… прокапали, отошла вроде... Папка совсем осунулся… А, чего там… - Нинин голос стал глухим и безжизненным. - Она меня никогда не простит.

- Я не понимаю, - пробормотала Ира, стиснув воротничок кофточки. – Не понимаю…

- Ирка, - строго сказала Нина. – Не бери в голову. Ты же знаешь мою мать. Ты из благополучной семьи, тебе просто ужасно повезло. Мы с Анькой всегда тебе по-тихой завидовали.

Ира нахмурилась, но промолчала. По краешку её блюдца бодро ползла божья коровка. Ира подставила мизинец. Коровка подумала немного и перешла на палец, потом на ладонь. Дойдя до края, расправила крылышки и перелетела на окно.

Подруги наблюдали за ней в молчании.

- Ладно, - встряхнулась, наконец, Нина.

Она вытянула из-под локтя Ирины рулон бумаги и раскатала на столе, придавив кружкой.

– Пора за работу… Давай глянем, как тут получше сделать…

С Эльвириной лёгкой руки Ира и Нина сами не заметили, как превратились в дизайнеров по интерьерам. Эльвира каким-то образом умудрилась внушить обычно не внушаемой Нине, что в той пропадает великий художник по интерьерам, обладающий бездной вкуса и морем воображения. И завалила Нину килограммами журналов и гигабайтами видеороликов «по теме».

Нину это поначалу забавляло. Но Эля усилила напор. Нина начала сердиться. Она фыркала, шипела, отмахивалась, но с тем же успехом можно было пытаться остановить печной заслонкой поток извергающейся лавы.

И сама не заметила, как увлеклась. Она ведь всегда любила экспериментировать с цветами и формами. С помощью Иры она сумела по памяти воссоздать у себя интерьер домика в «Белом береге». Только наполнила его собственным звучанием. Вместе с Ирой сшили лоскутное покрывало, подушки, связали коврики. Ира подарила кружевную скатерть и несколько чудесных панно, а Элька даже кованую лампу с молочным стеклом где-то умудрилась раздобыть.

То, что получилось, привело всех троих в восторг.

А когда Эля ближе познакомилась с Иркой и её творчеством её, как говорится, «конкретно понесло».

Не спросив разрешения, она успела договориться с подругой-однокурсницей, что приведёт к ней «остромодных и невероятных архитекторов» для отделки новенькой квартиры.

Нина и Ирина не успели опомниться и даже толком возразить, как уже озирались по сторонам в чужой квартире, оглушённые Элькой и её громогласной подружкой, тарахтевших наперебой, о том, что они хотят здесь видеть.

Взгляд, которым «остромодные и невероятные» успели обменяться за спиной у заказчицы, означал только одно: «Вот это влипли!»

Стараясь справиться с накатившим праведным гневом, Нина уставилась на Эльвиру, но внезапно что-то тюкнуло внутри, и она… «увидела» хозяйку.

А потом её квартиру.

Это было странно и захватывающе: её словно выкинуло в параллельную реальность… Вокруг поплыл и расцвёл королевский синий, и весь интерьер подчинился ему… Увиделся и белый молочный диван, и бра, будто сплетённые из кружев и сложный, с волной потолок, и тяжёлые портьеры с золотыми кистями.

В общем, они справились.

И справились так, что чересчур эмоциональная хозяйка в буквальном смысле визжала от восторга.

А когда Нина открыла дома конверт с вознаграждением, то не поверила глазам.

Ровно три больничных зарплаты… За две недели напряжённой, но безумно интересной работы. Причём большую часть времени она провела у себя на кухне, за столом с расстеленными чертежами, ноутбуком, непрерывно висящим в интернете и кипами журналов. А по магазинам моталась Ирка, благо, что знала их все давно и наизусть. Руслан, Ирин брат, нашёл им пару парней для подсобных работ, и работа закипела…

Впервые, сидя на мягкой подушке перед стеклянной дверцей печи, наблюдая за танцующим огнём, Нина осознала, что совсем мало понимает в жизни.

Оказывается, жизнь вовсе не обязательно должна быть серой... Скучной. Тяжёлой.

А за место под солнцем не нужно бороться и взваливать на плечи непосильную тяжесть тоже незачем.

Оказывается, иногда можно и нужно просто попросить помощи и с благодарностью её принять.

А ещё занятие интересным делом может приносить реальный доход. И таких занятий может быть много.

И вовсе необязательно кому-то что-то доказывать, жертвуя при этом ни больше, ни меньше – собственной жизнью.

Вот только, чтобы прозреть и дорасти до такого понимания вещей, пришлось пройти через чудовищную боль.

По-другому почему-то не получается...

Нина вздохнула, и взгляд её привычно сместился к прикроватному коврику, на котором стояли мужские тапочки.

Она стыдливо усмехнулась. В который уже раз.

Эти тапочки она увидела в витрине магазина одежды, на первом этаже дома с квартирой Эльвириной сокурсницы...

Она помнила, как осторожно, оберегая живот, выбралась из машины.

Было холодно, влажно. Середина марта.

Не переставая, она ругала себя, что повелась на Элькину авантюру, сердце колотилось жалко и трусливо. Глаза, словно ища спасения, тут же прилипли к этим тапочкам в витрине, таким уютным, коричневым, с белой кудрявой оторочкой.

Она, не успев спохватиться, тут же представила в них Гришку. Вот же он, в кресле у печи… с журналом, губы чуть улыбаются, нога закинута на ногу, а на ногах - эти тапочки. Её подарок.

Тьфу.

Со страшной силой потянуло заплакать навзрыд. Ирка тут же обеспокоенно нахмурилась. Пришлось быстренько собираться в кучу и напяливать дежурную улыбку.

Но каждый раз, приезжая сюда, Нина не могла удержаться, и воображение послушно рисовало Гришку, кресло, журнал и тапочки.

И в последний раз, уже получив расчёт, она воровато проскользнула в магазин, пока Эля с Ирой в соседнем магазине покупали продукты. Упрятав в сумку покупку, она сидела в машине, щупала тапки и радовалась, как крокодил Гена, которому всё-таки привезли вожделенные пятьсот эскимо.

И теперь она всякий раз ставила их аккуратно перед кроватью, со сладкой болью представляя невозможное.

Зачем всё это? в тысячный раз вертелось в голове до невозможности обрыдлое колесо.

Почему она не позвонит ему? Почему хотя бы не попытается всё объяснить? Ведь прав же Михаил – не стоит оно того… это же его ребёнок…

Но как сказать?.. Где найти такие слова?.. Разве что-то исправишь теперь?..

Сердце сжималось в тоскливый комок, и накатывал страх.

- Я не могу, малыш… - она привычно обнимала живот. – Я и так испортила ему жизнь. У него уже всё наладилось. Может, и женщина уже есть. А меня он, скорее всего, ненавидит. А я не могу рисковать. Нельзя мне волноваться. Может, когда-нибудь…

Она смотрела на тапки и тихонько плакала, обняв одно колено.

Это уже стало привычным ритуалом, и не в её силах было его прекратить.

Ложась спать, она задвигала тапочки под кровать и не вспоминала о них до следующего вечера. А вечером, устав от дневных забот, садилась на излюбленное место, и всё повторялось…

И всё же Нина очень изменилась.

Просыпаясь по утрам, она теперь ощущала радость. С любовью и восторженным удивлением обводила взглядом обстановку. Неужели и вправду она теперь хозяйка собственного дома и собственной земли?..

Весна набирала обороты, ветры с моря приносили влажное тепло, прорезались сквозь сухие острова прошлогодней травы копья и сабельки молодой зелени. Неутомимая Эльвира взялась снабжать Нину разнообразными цветами. Вдвоём они с увлечением неумело расковыривали дернину и запихивали туда всевозможные луковицы и корешки. Нина понимала, что из этой затеи вряд ли что получится, но обеим было весело.

За это время они с Ириной успели оформить ещё одну квартиру, а теперь работали над интерьером дачного домика. Если так пойдёт, думала иногда Нина, то надо будет звать в тандем ещё кого-нибудь, а то ведь скоро рожать… Наверное, Олесю – у неё ведь и вкус бесспорный, и чутьё.

Так и до собственного маленького агентства недалеко...

Она полюбила носить юбки и платья. Теперь-то можно – нет больше работы, на которую надо бежать, нет тяжёлых сумок с продуктами, и город с его суетой остался где-то далеко…

Так хорошо гулять теперь по поселению, окрестным дубравкам, неспешно взбираться на любимый холм с видом на поселение, шурша длинным женственным подолом.

На холме теперь стояла резная беседка. Нина очень любила приходить сюда одна. Из рюкзачка появлялись на свет термос и бутерброды, и небольшой вязаный плед мягко ложился на колени. Нина ощущала себя этакой чеховской дамой, степенной и спокойной.

Беременность красила её, не чувствовалось тяжести, тело радовалось и расцветало, наливаясь мягкой женственностью. Она подолгу сидела в беседке, любуясь облаками, холмами, перелесками. Вспоминался Григорий, первый поцелуй, их робкие мечты и его тёплые тёмные глаза. И та беседка, у водопада, тоже вспоминалась с ласковой нежностью. Каков-то он теперь, её друг-водопад весной?..

Она гуляла каждый день, в любую погоду. Иногда с Анной, катившей коляску с малышкой Алинкой, а порой присоединялись Ирина или Олеся, или ещё кто-нибудь из поселянок.

Но всё же неизмеримо приятнее было гулять одной.

Счастье воздушным шариком распирало грудь, когда она шла, овеваемая весенним влажным ветром, и любовалась набухающими почками, молодой травой, Иногда в порыве чувств поднимала руки к небу, и слова благодарности сами собой срывались с губ.

Наступил свежий благодатный май.

Деревья как-то в одночасье брызнули нежной зеленью. Липкие оболочки тополиных почек одуряюще пахли розами и нахально приставали к ногам. Согретая тёплым солнцем земля выбрасывала новые и новые волны цветов и травы.

Теперь её главной и любимой одеждой стал длинный синий сарафан, отделанный узорчатой тесьмой. В прохладные дни выручал подаренный Элькой кардиган. Живот сильно потяжелел, ступать приходилось осторожно. Хорошо, что в поселении появилось много лавочек, где можно было перевести дух.

На одной из таких лавочек к Нине вдруг пришли стихи.

Вот просто взяли и пришли, в голове сами собой сложились странно вибрирующие строки.

- Эй, - пробормотала безмерно удивлённая Нина и положила руки на живот. – Это ты, что ли?

Ответа, конечно, не было, и Нина рассмеялась:

- Да ты в папу у нас, оказывается… Ещё на свет не родился, а уже стихи сочиняешь?..

Она осторожно поднялась и замерла, прислушиваясь.

Вовсю чирикают воробьи на кусте, шелестит ветерок, косые лучи солнца пробиваются сквозь прорехи в облаках.

Нина помотала головой, подышала.

Строчки померкли, растворились, и вернулась привычная ясность ума.

Нине почему-то стало их жаль. Она попыталась вспомнить, но тщетно.

Но на следующей прогулке они вернулись.

Нина стояла у края рукотворного озера, по дну которого в прошлом году ползали экскаваторы, и снова переливчатые красивые рифмы зазвенели где-то на краю сознания.

На этот раз Нина не стала сопротивляться, тут же закрыла глаза и прислушалась. Через какое-то время губы сложились в лёгкую улыбку. Наверное, со стороны она выглядела… странно. Вот стоит себе женщина в положении, с закрытыми глазами, покачивается, и губы её тихонько шевелятся.

Но тем и хорошо жить в поселении – здесь все понимают, что ты просто медитируешь, молишься или... стихи сочиняешь. Любой вариант совершенно нормален. Нине такое положение вещей безумно нравилось. Уже только ради такой свободы самовыражения стоит переехать в Родовое поселение!

Весна быстро и незаметно перекатилась в жаркое, парное, дождливое лето. Пролетела шумная весёлая Купала, потом и Нинин день рождения отметили в очень узком кругу.

Подходил срок. Она стала совсем отстранённой, замкнутой. Общалась только с акушеркой, помогавшей в родах Филатовым.

Эльвира появлялась редко, сдавала сессию, а после сессии её ждали какие-то очередные Мальдивы с матерью и сестрой. Она не хотела ни на какие Мальдивы, мечтала дождаться малыша, но это было не в её власти…

Нина продолжала гулять с неукоснительной регулярностью. И всё так же порой останавливалась, прислушиваясь к чему-то с закрытыми глазами.

И лишь в самом начале июля странное стихотворение, донимавшее её почти три месяца, приняло более или менее законченную форму. И только сейчас до неё дошло, что на самом деле это - песня.

Она тихонечко взобралась на холм, и приветливая тень беседки мягко накрыла её, истомленную жарой. Нина присела, отдышалась, из небольшой матерчатой сумки на свет появились ручка и блокнот.

Всё сложилось. Это и вправду больше походило на песню, строки словно томились по неведомой мелодии.

Вот видел бы её сейчас Гришка, потную, пыхтящую, с высунутым от усердия языком вдохновенно карябающую в блокноте стихотворные строки!.. Нина не выдержала и захихикала. Потом опять посерьёзнела, вчитываясь.

Странная получилась вещь. Хорошая или плохая – непонятно. Но Нине нравилось. Словно тянуло за уголок сердца светлой печалью и надеждой. Вот бы на музыку эти стихи…

Она отложила карандаш, подпёрла кулаками подбородок, и взгляд её унёсся в голубую, пронизанную солнцем даль. Осторожно, вполголоса пропела несколько строк. Потом ещё. И ещё. Мелодия получалась не слишком, не удавалось нащупать ритм, музыкальным слухом природа её не наделила. Но она чувствовала себя, как во время Творения молитвы. По телу пробегала лёгкая дрожь, по щекам вольно и легко текли слёзы.

Полностью уйдя в себя, она не ощутила присутствия. Прямо как тогда, у водопада.

Анна и Михаил уже с минуту молча наблюдали за ней. Малышка Алинка спала в коляске.

Потом Анна, выразительно посмотрев на мужа, осторожно попятилась назад.

Отойдя в тень рощицы, на приличное расстояние, они ещё какое-то время смотрели. Анна уткнулась мужу в плечо.

Он знал, что она пытается скрыть слёзы и легонько прижал к себе.

- Сил нет на неё смотреть, - сипло пробормотала Анна.

- Н-да, - задумчиво потёр подбородок Михаил.

- Вот чего упрямится?... Давно бы позвонила ему… Ну что за человек!.. Сколько раз мы с Иркой её пытались переубедить – нет, хоть кол на голове теши!.. Ведь рожать скоро… А он так и не узнает, что у него дитя родится…

Она посмотрела на спящую дочку, всхлипнула и яростно потёрла глаза.

Михаил задумчиво, чуть прищурившись, крутил в пальцах дубовую веточку с четырьмя зелёными листьями и недозрелым жёлудем.

Аня хорошо знала эту его отстранённую позу, и сердце вдруг забилось взволнованно.

Он что-то задумал. Но приставать с расспросами пока нельзя. Рассердится.

Она даже не заметила, как высохли слёзы, а в груди защекотало жгучее любопытство.

Наконец, Михаил обратил на неё проясневший взор, в глазах блестела лукавинка:

- Если я тебе скажу – дорогая, извини, мне на пару дней надо слетать в Лондон… э-э… по делам, ты не закатишь мне грандиозного скандала?

Аня застыла. В кронах над головами сухо прошелестел ветерок.

- Я… услышала то, что услышала?.. – голос почему-то осип.

- Ты думаешь, у меня не может быть дел в Лондоне? – приподнял он бровь.

Какое-то время они молчали. Аня тихонько покачивала коляску, Михаил невозмутимо разглядывал опустевшую беседку. Нина ушла, так и не заметив их, погружённая в раздумья.

- Ты и вправду это сделаешь?.. – как-то жалко, по-детски спросила Анна.

И, не дожидаясь ответа, быстро обняла его за шею и расцеловала в обе щёки.

Михаил довольно щурился на яркое солнышко, пробивавшееся сквозь густую листву.

- Она может нам не простить, - заметил он и потёрся щекой о её волосы. – Она ведь у нас такая милая… как гремучая змея.

- Да наплевать, - бросила Анна. – Зато не будем жалеть, что не сделали того, что надо было сделать. А не сделать этого, - она подняла глаза, и в них мелькнул отблеск той яркой силы, что всегда завораживала его, - не сделать этого нельзя. Правда, любимый?

Он улыбнулся и притянул её к себе:

- Правда, любимая.