Эпилог 1
Они вошли в кабинет, и Григорий долго смотрел на них, не испытывая никакого желания предложить им сесть.
Он не видел родителей с тех пор, как вернулся. Звонки игнорировал, в их доме не появлялся. Как-то Нина мягко попыталась вразумить его, и он чуть не накричал на неё. И этой темы они больше не касались.
И вот, почти год спустя, они сделали удивительный для своей гордыни шаг. Сами пришли к нему на работу.
Пришлось впустить…
Что ж… Отец, как всегда, тяжёл и мрачен, хотя необычно бледен, а мать…
Григорий запоздало поразился. Мать не просто постарела – она выглядела глубоко больной… Снаружи – всё тот же лоск, идеальная укладка, брючный костюм от Диора с перламутровыми пуговицами, тусклый блеск ровных жемчужин на шее и в ушах. Но плечи заметно осели, и во всей прежде статной фигуре словно сломалась какая-то внутренняя ось.
И глаза.
Чёрные, пустые… страшные глаза.
«Это абсурд, враньё: череп, скелет, коса. Смерть придёт, у неё будут твои глаза…»
- Мама… - только теперь он поднялся и быстро подошёл вплотную.
Несколько долгих секунд они вглядывались друг в друга. А потом она… поплыла, тоненько завыла и слепо ткнулась ему в грудь.
Он обнял её, а тихий, тоскливый, почти безумный вой всё не стихал, пока Эдуард Геловани не рявкнул сипло:
- Ну, хватит!.. Дома всё воешь и тут туда же!.. Не за тем пришли!
- А зачем вы пришли?.. – тихо спросил Григорий.
Он мягко усадил мать, налил ей воды из высокого хрустального графина. Вернулся в кресло, откинулся на спинку и сложил руки на груди.
- Ну, так зачем пожаловали? Лишить наследства?.. Проклясть на веки вечные?.. Воззвать к совести последнего потомка великого княжеского рода?.. Или что-нибудь пооригинальнее придумали?..
Мать всё плакала, теперь почти бесшумно, не поднимая глаз.
Эдуард Геловани молча разглядывал обстановку.
Тяжёлый зеркально-чёрный стол с кипами бумаг, кожаные итальянские кресла, панорамное окно с видом на Золотой Рог, белые стеллажи, на которых в идеальном порядке расположились сотни папок с золотым тиснением на корешках. На стенах - прекрасные морские пейзажи, в напольных горшках авторской работы – ухоженные тропические растения. На столе утопает в каскаде цветов роскошная золотисто-кремовая орхидея. Тонкой работы старинный чернильный прибор, отделанный серебром, соседствует с огромным серебристым «Эпплом». Стиль, вкус, неброская роскошь. Высший пилотаж…
Неужели это его сын?..
Михаил Филатов, как всегда, не ошибся, почувствовав в парне сильный, цепкий ум, ответственность и хватку. Впрочем, и лондонские рекомендации не подкачали. И теперь Григорий Геловани - один из ведущих юристов, второй заместитель главы юридической службы «Транс-Инвеста», крупнейшего инвестиционного холдинга Дальнего Востока.
Эдуард Геловани с непривычным смятением в душе смотрел на сына и не мог отделаться от впечатления, что перед ним незнакомец, лишь отдалённо напоминающий его прежнего Гришку. Ну, как детские фотографии отличаются от взрослых: иногда нельзя и угадать, кто есть кто…
Зелёный юнец-стихоплёт, столь часто вызывавший презрение своей очевидной бесхребетностью, неожиданно превратился во взрослого, матёрого, совершенно независимого мужчину. Настоящего породистого Геловани.
Как же так получилось, что он, отец, пропустил этот важный момент становления? Кто сумел вытащить наружу эту жёсткость и стержень, который он давно уже отчаялся откопать в своём единственном отпрыске?..
Он со злостью перевёл взгляд на жену. Её жалкие всхлипывания безумно раздражали. Испоганила и прохлопала всё на свете и теперь ещё и сопли развозит!..
- Я жду, - напомнил Григорий. – Говорите, что хотели и до свидания. У меня слишком много работы.
Вот так. Кажется, им только что дали понять, кто в доме хозяин...
- Мы хотели бы… - медленно начал Эдуард, с трудом подавив желание злобно встряхнуть раскисшую окончательно жену, - познакомиться с твоей женой и внуком.
На какой-то момент в кабинете повисла тишина.
- Да-а-а? – фальшиво изумился Григорий. – А как вы думаете, моя жена этого хочет?.. Может, спросим у неё?..
Он перевёл горящий яростью взгляд на жалко съёжившуюся мать.
- А может, ты, мама, сама у неё спросишь? А?.. Смелости хватит?..
Тамара Геловани вдруг подняла голову, и у Григория опять невольно сжалось сердце. Неужели эта разбитая старуха и холёная светская дама, которой он когда-то втайне гордился – одно и то же лицо?..
- Мне нет прощения, Гришенька, - заговорила она, трясущейся рукой комкая батистовый платок. - Я и сама это понимаю. Твоя Нина… она как-то сказала мне… что моя душа болтается где-то… - из глаз снова полились слёзы, и она уронила голову в платок. – Она была права… Но только, когда я потеряла тебя, до меня дошёл смысл… Я как будто умерла. Мне нет прощения. Но позволь мне взглянуть на внука, хотя бы издалека… это теперь всё, что у меня осталось…
- Ты хотела истребить этого ребёнка! - голос его дрогнул, и Григорий провёл по лицу рукой. – Своего внука!.. И своей ненавистью ты почти истребила меня. И Нину. Ты чуть не погубила нас всех…
Он протянул ей рамку с фотографией со стола.
Тамара Георгиевна обеими руками взяла фотографию.
Счастливые смеющиеся лица сына, его жены… И кудрявенький малыш, как две капли похожий на младенца-Гришку.
Потрясённая до глубины души, она смотрела и смотрела дрожащим, расплывающимся взглядом...
У неё никогда не было такой фотографии в семейном альбоме.
Да, собственно, и альбома с первыми годами жизни сына не получилось.
Все эти первые годы она тщетно боролась с ненавистью к навязанному ей мужу. Маленький Гриша тогда стал её спасением и единственной отрадой…
А потом привыкла. Привыкла к деньгам, привыкла к маске холёной успешности. В конце концов привыкла и к своему вечно надутому и деспотичному супругу. Холодный яд гордыни постепенно и незаметно превращал сердце в камень...
До той злополучной встречи с Ниной Саблиной Тамара Геловани была уже настолько уверена в себе и довольна жизнью, что, казалось, ничто не может эту уверенность поколебать. Но дерзкая девчонка умудрилась всего лишь несколькими словами пробить в её крепости здоровенную брешь, которую она так и не смогла потом залатать...
Может, ещё и поэтому она решилась на чудовищный поступок… Ненависть к Нине заполонила её всю без остатка, как ливни переполняют вздувшиеся реки…
Мальчик с фотографии смотрел ей прямо в душу чистыми, распахнутыми глазами.
Она чуть не погубила собственного внука…
Эдуард вытащил фоторамку из её обессилевших рук.
- Мне нет прощения, - снова пробормотала Тамара Георгиевна и уронила голову на руки. – Нет… нет… нет.
- Что бы ты ни думал обо мне, сын, - сказал Эдуард Петрович, не отрывая взгляда от фотографии, - эту идиотскую авантюру твоя мать придумала и провернула без меня!.. Я бы никогда не опустился до такого… Слышишь?.. Я не собираюсь лишать тебя наследства, наоборот, в любой момент ты можешь рассчитывать на мою помощь…
Он крякнул рассерженно, не умея быть в непривычной для него роли просителя. Да перед кем!.. Перед собственным рохлей-сыном... На бычьей шее вздулись от напряжения жилы, даже очки сверкнули как-то нелепо и зло.
- Нам ничего не нужно от вас, - медленно произнёс Григорий, выделив это «нам». – Мы ни в чём не нуждаемся.
И Тамара Геловани вдруг поняла, что в жизни не слышала таких страшных слов. Словно захлопнулась перед нею стальная тюремная дверь, навсегда отсекая солнечный свет, голубое небо и саму жизнь…
Нет ничего страшнее, чем услышать от собственного ребёнка «мне от вас ничего не нужно»…
Она медленно поднялась, пряча в сумочку истерзанный платок. Выпрямилась. В тусклых, припухших от слёз глазах, Григорий со смутной болью увидел тень отчаяния и глубокой тоски.
- Гришенька, - сказала она, стиснув на сумке руки. – Мы сейчас уйдём… и, может, не увидимся больше. Ты только знай – я тебя люблю… Прости меня, если сможешь. И Нина… передай ей, что я глубоко сожалею... И… можно, мы оставим себе эту фотографию?..
Григорий сглотнул комок в горле.
- Конечно, мама. Я… поговорю с Ниной. Но не буду ничего обещать…
Тамара Георгиевна улыбнулась:
- Говорят, пока ты жив, ничего не поздно изменить… Будь счастлив, сынок!.. Пойдём, Эдуард.
Его отец поднял тяжёлую голову и вымученно, но всё же улыбнулся ему.
Григорий молча, с тяжело бьющимся сердцем, смотрел, как закрылась за ними входная дверь.