ГЛАВА 22

Стефания

Романов везёт меня домой в полной тишине. Со мной все хорошо, голова не болит, лёгкая слабость, но доктор говорит, что это нормально и мне просто нужно отдохнуть. Меня, наверное, должен беспокоить шов на лбу и моя внешность, но я держу в себе такую новость, которая перекрывает все переживания.

Зачем я еду с Романовым? Сама не знаю… Я пытаюсь себя обмануть и оправдываю тем, что боюсь за Владимира. Но на самом деле, я эгоистично хочу ещё немного подышать этим мужчиной.

В момент аварии я испытала шок. То состояние, когда сковывает от испуга, внутри все горит, а по телу идёт озноб. Я не чувствовала боли, меня просто трясло и не хватало воздуха.

Потом вокруг меня оказались люди, что-то говорили, помню тряску в машине скорой помощи, отделение травматологии, где мне предложили успокоиться и ждать своей очереди. А у меня колотилось сердце, и кружилась голова. Ничего не соображала, просто сидела и смотрела в пол, и старалась не обращать внимание на стонущего парня с распухшей ногой и перегаром. Меня тошнило от этих запахов.

Когда появился Романов, я выдохнула, меня реально начало отпускать. Подсознательно, когда он рядом, чувствуешь себя защищённой. Так и должно быть с настоящим мужчиной. Но… Этот мужчина не мой.

Утром, когда пришла в себя, я поговорила с врачом и позвонила Владимиру. Мне хотелось поскорее покинуть клинику и не встречаться с Романовым. Его присутствие вызывает ломку. А я ещё не переболела этим мужчиной, меня по-прежнему ломает. Особенно по ночам, когда хочется забить на гордость, принципы и мораль. Хочется звонить ему и просить приехать. Хочется дышать им, чувствовать и плевать, что там творится в его реальности. Но я запрещаю себе это делать, нужно перетерпеть и меня отпустит. Иногда я его ненавижу за то, что ворвался в мою жизнь и все в ней перевернул. Никто не давал ему такого права! Только он не спрашивал, а просто брал и я с удовольствием отдавала.

Я могла бы вызвать такси, позвонить подруге, отцу, кому угодно — только бы не ехать с ним. Но я, словно мазохистка, дышу этим мужчиной, обещая себе, что последний раз. Правильно будет рассказать ему о последствиях нашей последней ночи, я даже открываю рот, но ничего не произношу. Так, наверное, нечестно по отношению к Романову, он имеет право знать. Но… я не хочу. Что изменится, если он узнает, что я беременна? Из любовницы я превращусь в содержанку? Или он бросит жену и будет со мной? Нет, такого не будет… И уже не только я буду на вторых ролях, но и мой ребенок. Это в лучшем случае, а в худшем, не думаю, что Романов, как успешный бизнесмен, и безупречный семьянин, может позволить иметь на себя такой компромат. Скорее всего он захочет избавиться от ребенка…

Я узнала, что беременна, сегодня утром и буквально молила доктора не рассказывать об этом Романову. Это был не просто шок — мир перевернулся. Я мечтала о семье и детях, но не при таких обстоятельствах. В первые минуты мне стало страшно, и я сама грешным делом подумала об аборте. А потом рыдала и ругала себя. Ребенок не виноват.

Мне страшно остаться одной, но жить на вторых ролях я тоже не хочу. Пусть я поступаю неправильно и нечестно, но Романов не узнает об этом ребенке. Я хочу, чтобы он любил меня, чтобы поставил меня и моего ребенка на первое место, я эгоистично хочу быть единственной.

Я самодостаточная и сильная женщина. И смогу дать своему ребенку все необходимое и надеюсь, что у меня хватит тепла и любви. А сейчас мне просто хочется смотреть на Романова и мысленно представлять, как бы он отреагировал на то, что я жду нашего ребенка и одновременно молить бога, чтобы он ничего не узнал.

Глеб тормозит возле моего подъезда, выходит из машины, открывает для меня дверь внедорожника и помогает выйти.

— Еще раз спасибо, но не нужно больше мне помогать, — на улице холодно, опять идёт снег, во дворе пусто, но возле подъезда стоит пожилая соседка с маленькой собачкой и с интересом наблюдает за нами.

— Стефания, не зли меня, пошли! — берет меня за руку и тянет за собой. Сначала дергаюсь, но кидаю взгляд на соседку и покорно иду за Глебом. У него очень теплая ладонь, хочется прислониться к ней щекой и тереться как кошка, выпрашивая ласки.

— Глеб, я серьезно! — уже решительно произношу я, когда мы подходим к двери.

— Я тоже, Стефания! Открывай дверь! — как всегда приказывает, и я повинуюсь.

— Ничего не будет, — тихо произношу я, проходя в квартиру. — Между нами ничего не будет… — снимаю с себя пальто, сапоги и сажусь на пуфик в прихожей.

Романов садится передо мной на корточки и заглядывает в глаза.

— Будет, Стефания. Ты мне необходима, — хочется кричать, что он тоже мне необходим. Мне и нашему ребенку. Он очень нам нужен. Но я кусаю губы и прячу от него взгляд.

— Ты уйдешь ради меня от жены? Ты будешь только моим? — спрашиваю я, хотя знаю ответ. Но все-таки надежда умирает последней.

— Это невозможно. Но ты неправильно все воспринимаешь.

— Боже! Замолчи! Уходи! — меня вдруг охватывает истерика. — Я не хочу это никак воспринимать! Я, как и ты, эгоистка, и хочу, чтобы ты был только мой! — пытаюсь оттолкнуть Романова, но он хватает меня за руки. — Все! Уходи! Не рви мне душу! — чувствую, как жжет глаза от подступающих слез. Меня убивает его запах, голос и близость. Мне хочется бить его, чтобы достучаться. — Не смей больше угрожать Владимиру, не лезь в мою жизнь! Ты не имеешь на это право! — кричу задыхаясь, а Глеб лишь держит мои руки и сжимает челюсть. Не нравится ему моя истерика. Он хочет видеть с собой покорную мышку. А я и готова покориться, быть слабой рядом с ним, но не так, как он хочет. — Иди к своей семье! Ты им нужен! А мне — нет! — лгу я, пытаясь ударить словами, чувствуя, как слезы всё-таки стекают из глаз. И это так тяжело, гнать и лгать тому, кого любишь и видеть в его глазах, что не отпустит.

— Нет! — рычит он, прерывая мою истерику. — Я не уйду из твоей жизни! Посмотри мне в глаза и спокойно скажи, что не хочешь быть со мной, — перехватывает мои скулы, чтобы я не смела отворачиваться.

— Не хочу! — вкладываю в голос всю уверенность. Я сама себя лишаю этого мужчины, сама вырываю его с мясом и от этого невыносимо больно.

— И от этого ты сейчас плачешь?! — злится, сжимая мои скулы сильнее вдавливая пальцы.

— Да, мне невыносимо рядом с тобой! Отпусти! — замолкаю, глотая воздух и чувствуя, как кружится голова. Дышу глубоко, смотря ему в глаза, и вижу там взрыв эмоций. Глеб дышит тяжело вместе со мной и мне даже кажется, что ему так же невыносимо, как и мне. Не хочет хищник проигрывать и воспринимать мою реальность. Он привык всех прогибать под себя и подчинять.

— Ты будешь со мной, хочешь ты этого или нет! Ты моя! — рычит мне в лицо с яростью, а я вижу в его глазах боль. Не привык он играть по чужим правилам и уступать. Ему проще заставить, купить, принудить. Отрицательно мотаю головой, а он притягивает меня к себе и впивается в губы. Не целует, терзает губы, больно всасывает, кусает, лишая дыхания. Хватает за волосы, сжимает, не позволяя вырваться, доказывая, что я принадлежу ему. Мне хочется кусать его в ответ причиняя боль, рыдать и кричать, но меня ведёт от его грубой ласки. Это похоже на болезнь, зависимость и сумасшествие, хватаю Глеба за лацканы пальто, которое он так и не снял, тяну на себя, приоткрываю рот, впуская в себя этот сладкий яд. Глотаю его, дышу им, отравляясь и опять плачу, задыхаясь от его напора. А он все терзает и терзает мои губы, то со злобой, то с отчаянием, то ласково зализывает укусы, доводя меня до отчаяния.

— Боже…, - шепчу, когда горячие губы хаотично целуют мои скулы, шею. Его трясет вместе со мной. — Прекрати, пожалуйста. Хватит! — а сама цепляюсь за его шею, расцарапывая ее, притягивая к себе ближе. — Уходи, — гоню и подставляю шею его губам. В его кармане звонит телефон, и Глеб замирает. Обычно он не реагирует на звонки, а сейчас вынимает телефон, глубоко вздыхает, пытаясь прийти в себя, восстановить дыхание и отвечает на звонок, продолжая держать меня за волосы и смотреть в глаза.

— Да, сынок? — хрипло отвечает он. Слышу голос ребенка и, мне кажется, сердце начинает кровоточить.

— Папа, мы уже собрались, ты где? Ты обещал провести выходные с нами. Мама говорит, что ты можешь забыть, — у Глеба такой громкий динамик, что мне все четко слышно. Хочется заткнуть уши и кричать ему, что у нас тоже будет ребёнок. Но он об этом не узнает.

— Я скоро буду, дождитесь меня, — у него даже голос теплеет. Это его семья, вот и пусть будет с ними!

— Все, отпусти меня, — отталкиваю Романова от себя. Встаю с места, открываю дверь и указываю ему на выход.

— Забудь меня и мой адрес. Нас не будет ни в какой реальности. Я не хочу. И не порть мне жизнь, — он снова пытается поймать меня в плен своих глаз, но я не позволяю, зажмуриваюсь.

— Нет! Не надейся! Сегодня отдыхай. Мой водитель привезет тебе продукты и лекарства. А завтра будь готова к моему визиту. И не дай бог, к тебе приблизится Демченко! — сквозь зубы проговаривает он и выходит из квартиры. А я захлопываю за ним дверь, медленно иду в гостиную, ложусь на диван, закрываю глаза и дышу, пытаясь доказать себе, что смогу ему противостоять.

Накрываю ладонью живот и кусаю губы. Я не одна. И я все смогу. Не маленькая уже. Вынимаю из кармана звонящий телефон и отвечаю не глядя.

— Да.

— Ты снова с ним? — с претензией спрашивает Владимир. — Ты же понимаешь, что так и останешься любовницей? И то ненадолго, пока не надоешь.

— Отставьте все меня в покое! — кричу ему в ответ и сбрасываю звонок. Совершенно не понимаю, что хочет от меня Владимир. Откуда столько претензий? В одном Романов прав — мне нужно разорвать связь Владимиром.

