ГЛАВА 38
Этот особняк горел огнями.
Из раскрытых окон доносилась музыка, звучали голоса. Кто-то смеялся, кто-то говорил, как мне казалось, излишне громко… сновали люди, мало меня интересовавшие. Но все же… к счастью, у самого дома рос вполне солидных размеров дуб. Уж не знаю, когда и кем он был посажен, но для моих целей годился.
Я взлетела на толстую ветку и подобралась к дому. Ага… Вот и гостиная. Мужчины… женщины… весьма сомнительного пошиба женщины. Чересчур ярко накрашены, а наряды того дешевого толка, который лишь притворяется роскошью. Атлас, парча… толстые золотые цепочки на шеях. Блеск фальшивых камней.
В остальном все обычно.
Кто-то пьет. Кто-то курит. Кто-то уснул прямо на ковре… и где здесь искать хозяйку дома? А вот и соседнее окно… парочка, устроившаяся на столе, фи, какая пошлость, с учетом того, что стол обеденный… но девица чересчур вульгарна и… мне жаль это место.
Дом казался оскорбленным. И я чувствовала его недовольство. Да, ему случалось видать всякое, и порой происходившее явно выходило и за рамки морали, и за рамки законности, но… все это было сдержанней.
Достоинство. И разумность.
А это…
Я вскарабкалась повыше, туда, где корявая кривая ветвь доходила до самой крыши. Нет, у нынешнего моего положения определенно имеются некоторые преимущества. Прежде я по деревьям лазила куда хуже. Вообще не лазила.
А тут… какой простор для наблюдения. И действия.
На крышу я перемахнула с легкостью, поразившей меня саму. Когти впились в старую черепицу, и дом вздохнул. Вниз полетела мелкая крошка и куски мха. А я спустилась по водосточной трубе на третий этаж. Здесь пахло травами и пылью. Коридор зарос изрядно.
Тишина. Мышиное гнездо в дальнем темном углу. И ни следа прислуги… ага, нет, все-таки кто-то был. В самой крайней комнатушке на табурете дремал старик. Весьма почтенного возраста и того благочинного обличья, которое так ценится в дворецких. Старика я не стала беспокоить, выскользнув на лестницу.
Принюхалась. Опиум. Виски. Дешевые духи, почти заглушающие и тот, и другой ароматы. Девица, перекинувшись через перила, смачно блевала в лестничный пролет. Она была вусмерть пьяна и одета лишь в шелковую комбинацию и черные чулки. Дырка на голени дополняла образ.
Я взяла девицу за шею и легонько встряхнула.
— Т-ты… ч-чего, — икнула она, вытирая слюну ладонью.
Зрачки расширены. Сердце скачет, что заяц на собачьих бегах… этак она скоренько себя в могилу сведет. Зато на шее три золотые цепочки…
— Ничего, — я похлопала новую знакомую по плечам, прикидывая, способно будет это существо потом вспомнить о нашей встрече. — Хозяйка где?
— К-какая?
— Дома.
— А… она… — девица икнула и зажала рот рукой. — В-ф-блетеке…
— В библиотеке? — на всякий случай уточнила я, а то мало ли.
— Ага… — и девица согнулась в новом приступе рвоты. К счастью, вывернуло ее не на меня. Я развернула ее и оставила.
Надеюсь, с лестницы не сверзнется. А нет… Судьба такая.
Библиотека традиционно располагалась на первом этаже. Я без особых проблем спустилась, лишь единожды переждав в тени увядающей пальмы парочку, которой вздумалось устроиться прямо в коридоре. Девица повизгивала, а ее партнер, в котором я без особого удивления узнала кузена, был молчалив. Вот где, стало быть, Юстасик время проводит…
Музыка звучала. Кто-то матерился.
А вот дверь в библиотеку была заперта. Впрочем, кого способна остановить подобная мелочь? Пара шпилек и две минуты времени, и вот уже дверь из старого дуба беззвучно отворяется.
В первое мгновение библиотека кажется пустой. Но нет… Я чую тепло человеческого тела. И запах крови. И боль. Отчаяние.
И… я вижу ее, ту женщину, которая решила, будто ей Адлар мешает. Она довольно молода и, кажется, когда-то ее можно было назвать красивой. Круглое личико с детскими чертами. Вздернутый носик. Губки-сердечко…
Синяк все портит.
Сложно по достоинству оценить внешность, когда лицо украшает синяк… и не один. Вот тот, на скуле, старый, он уже стал бледно-зеленым, а вот губа разбита недавно, распухла, выпустила капельку крови.
И левый глаз заплыл.
— Кто вы? — просипела женщина, пытаясь прикрыться.
Она была голой.
Совершенно голой… и некрасивой. Чуть обвисший живот. Слегка располневшие бедра. Грудь поплыла, а на спине виднелась надпись алой помадой. Потаскуха. Надо же… до чего у людей семейная жизнь бурная.
— Чего вам надо?
Руки ее украшали синяки весьма характерной формы… ее били ремнем… вон и пряжка отпечаталась, форменная, с орлом… А на бедрах видна россыпь ожогов.
— Пообщаться, — я уселась в кресло и, сняв со столика бокал с недопитым виски, понюхала.
Интересно, что стояла эта красавица на крохотной круглой табуреточке. У меня в детстве тоже такая имелась. Удобной была, да… для ребенка.
А у этой ноги едва-едва вмещаются. И стоять ей тяжело. Но спуститься не смеет… и кажется, мстить мне нужды нет. Все-таки есть в мире справедливость.
— Ты… тебя он прислал? Посмотреть?
— И часто он присылает кого-нибудь посмотреть?
По тому, как исказилось ее лицо, я поняла: часто. И посмотреть, и, подозреваю, потрогать… что ж, дверь я прикрыла. А то появятся смотрящие, беседе помешают.
— Чего вы хотите? — Она следила за мной каким-то обреченным взглядом.
— Я же сказала, пообщаться… пошепчемся о своем, о женском…
А волосы собраны в высокую прическу, украшенную полудюжиной алмазных заколок. Я подошла и вытащила одну.
— И оно того стоило?
Камушек поблескивал.
— Я… я не понимаю…
— Состояние… Адлар умер. Ты получила право распоряжаться наследством. И что, стала счастливей?
Всхлип.
— Вы… меня убьете? — и произнесено это было с немалой надеждой.
— Не дождешься, — не хватало мне еще чужим ожиданиям соответствовать. — Так скажи, чья это была идея, изба виться от Адлара?
— Я… я…
А глазки-то бегают…
— Ты ведь не станешь врать мне, — я заглянула в глаза. — И тогда… быть может… мы с тобой подумаем, что для тебя можно сделать…
— Что?
— Не знаю, — я облизалась. — Но… если нет, я просто уйду. А завтра приду снова… и снова… и буду приходить, смотреть, что он с тобой делает… и пожалуй, даже получать от этого удовольствие.
— Ты чудовище!
Ага, а она, значит, овечка белая беззащитная…
— Не преувеличивай. — Я потрепала новую хозяйку старого дома по щеке. Здоровой. — Это не я нашла способ воздействовать на старика… Без зелий ведь не обошлось?
По глазам вижу, было дело.
— Он, несмотря на всю любовь, не развелся бы с женой… а вот хорошее зелье… воздействие на разум… где взяла?
— Ганс принес.
— Кто такой Ганс?
По тому, как она затряслась, я поняла — тот, кто поставил эту красавицу на табуретку. Что ж… Ганс так Ганс, мне безразлично, кому шею свернуть.
— Он все придумал? — Женщина молчала, и я решила немного помочь. — Зелье нашел… кандидатуру подходящую. Все знали, что старик испытывал некоторую слабость к молоденьким девочкам… Как он тебя нашел?
— Ганс… устроил… горничной.
Горничной? Какая невыразимая пошлость. Хуже, наверное, только с конюхом романы крутить. Впрочем, конюхов — ужасная примета времени — почти и не осталось.
— Умничка… видишь, у нас все получается… значит, горничной… а зелье когда подлила? Сразу?
Она мотнула головой.
— Сперва хватило молодости?
Кивок.
До чего же сложно разговаривать с людьми.
— Я… я сперва не соглашалась… это его… его…
— Раззадорило?
Мужчины, даже вполне благоразумные, каковым мне представлялся старик Биртхольдер, весьма предсказуемы. Сделай вид, что убегаешь, и моментально бросятся вдогонку. Как собаки за почтальоном, право слово…
— Он… он снял квартиру… сказал, что подарит, если я… если проявлю благоразумие… и… не получалось забеременеть. Ганс принес зелье… и получилось.
— От кого?
— От… господина Биртхольдера. Ганс меня… мы вместе не… он сказал, что могут проверить, чей ребенок, и тогда… тогда…
Ее голос звучал все тише и тише, и мне пришлось ущипнуть эту красавицу, добавляя бодрости. А то этак я до утра ничего не узнаю. Хотя… если план был с самого начала разработан, то выяснять особо нечего. Разве что узнать, кто продал Гансу такие замечательные зелья.
— Я забеременела… и он сказал, что женится… развод… потом… потом мы жили… Ганс сказал, что я должна… что старик… он нам мешает. Я любила Ганса!
— Любила?
— Я… я люблю, — это было сказано неуверенно, с разумной опаской.
— Любишь, любишь, — успокоила я ее, потрепав по щечке. — Да слезь ты с этой табуретки…
— Нельзя. Он… узнает.
Да? Интересно, как? Сигналок я не ощутила, хотя… я присмотрелась именно к табуретке. Надо же, какое интересное плетение… Этот Ганс маг? Или просто по случаю пришлось? Ах ты… пока красавица стоит, плетение дремлет, но стоит ей соступить, как оно очнется.
— Тогда стой, — разрешила я. — Ганс решил, что старик зажился на свете?
— Я… это не я! Я тогда… он заботился обо мне… и мальчика любил… и нам было хорошо…
Охотно верю, но кому-то это хорошо пришлось не по нраву.
— Ганс… это Ганс… он служил при доме… велел его устроить… я… не знала, что он… он дал господину Биртхольдеру, и тому стало плохо… сердце…
Ага, герою-любовнику надоела служба и захотелось из шофера стать хозяином. Желание вполне понятное, как по мне, но вот методы, которые он выбрал, в душе моей не находят отклика.
— И потом завещание… Ганс так разозлился. Сказал, что я виновата… плохо работала…
Дверь открылась.
И на пороге появился человек, который, надо полагать, и являлся вышеупомянутым Гансом. Был он высок. Строен.
Красив той разбойничьей опасной красотой, которая хороша лишь в девичьих романах. Острые черты лица были несколько дисгармоничны. Мешки под глазами. Желтоватый оттенок кожи, залысины… нынешний образ жизни явно не прибавлял Гансу здоровья.
— Что здесь происходит?
Какой невероятно банальный вопрос.
— Беседа, — сказала я, широко улыбнувшись.
И дверь заперла. Заклятьем.
Дом отозвался на него с охотой: старый, он обладал собственным чувством справедливости.
— Кто ты… такая? — Ганс прищурился.
А он еще и подслеповат, но очки не носит, надо полагать, исключительно, чтобы из образа не выпадать. Челку отбросил картинным жестом. Губы скривил.
— Знакомая Адлара…
Ага… не маг, но вот амулетов на нем целая связка. И защита от проклятий вполне приличная. И атакующий контур. И щит от ментального воздействия… целительский. Укрепляющий… на одной магии долго не протянешь, ко всему, подозреваю, Ганс не имел понятия, что светлые амулеты с темными не слишком то уживаются. Некоторые почти разрядились.
— Это частный дом.
— Так я с частным визитом, — я позволила ему схватить меня и даже руку заломить. Ойкнула, поинтересовалась кокетливо. — Что вы делаете?
— Что ты этой сучке сказала?
Женщина на табурете мелко затряслась.
— Правду, — ответила я, — и ничего кроме правды.
И руку вывернула. Свою. А затем и его. Перехватила за шею. Нажала слегка, позволяя почувствовать собственную силу.
— А теперь, раз уж и ты здесь, мы и с тобой беседу продолжим… Ты ведь знаешь больше, чем она, верно? Кто она? Просто инструмент, от которого ты пока избавиться не можешь… не можешь ведь? Правильно, третья смерть в одной семье слишком подозрительна…
Он дергался. Ерзал. Пыхтел. И матерился. Жизненно так. С фантазией. А главное, искренне… люблю искренность.
Я слегка подтолкнула Ганса к книжному шкафу и ткнула лбом о полку.
— Не молчи… времени у меня не так много…
— Ты не понимаешь, сучка, во что лезешь…
Не понимаю, но очень и очень хочу наконец разобраться. А потому выпускаю когти… какая малость, а хватило, чтобы Ганс завизжал и забился в руках моих, что рыба на берегу.
Я позволила ему вдохнуть. И снова сдавила шею.
— Ты… — просипел он, — сдохнешь… в мучениях.
Я дернула его, заставив подняться, и отпустила, сказала:
— Не хочу тебя расстраивать, но… я, как бы это правильно сказать, уже… слегка…
Тычок под ребра — и эта туша сгибается. Еще один — и я имею весьма сомнительное удовольствие любоваться содержимым его желудка. Ел он много. Пил еще больше. Но почему-то возмутился, когда я макнула его в лужу лицом.
— Кто подсказал тебе план?
— Ты…
— Нет, ты не понял, — я подумала и сломала ему мизинец, правда, сперва зажала рот рукой. — Ты мне сейчас расскажешь все-все… про план свой безумный… как тебе вообще в голову пришло…
Он все-таки завопил, но дом — говорю же, со старыми домами связываться себе дороже, — не позволил крику выйти дальше библиотеки. А что, стены здесь толстые, да и звукоизолирующие плетения свой век не отжили.
Я отошла. И подошла. И сломала еще палец… и еще один… задумалась. Как-то вот пальцев оказалось недостаточно. Может, стоило обзавестись каким-никаким инструментом? А то ведь, стыдно сказать, хоть ты его зубами грызи, правды добиваясь… мысль эту я, правда, отбросила. Негигиенично. И не страшно. Зато, хорошенько покопавшись в столе, обнаружила вполне приличного вида нож для бумаг.
— Тебе ухо отрезать? — Я щелкнула когтем по лезвию. — Или глаз выковырять? Или…
Взгляд мой опустился чуть ниже, туда, куда женщинам воспитанным смотреть не стоит. Моя неудачная жертва тихонечко взвизгнула и прикрыло место искалеченными руками.
— Да… в этом есть смысл, — сказала я самой себе.
И сделала шаг. Он попытался уползти. Он елозил ногами по ковру, всхлипывал и рыдал, но при этом из приоткрытого рта доносилось невнятное мычание.
— Клятву, что ли, взяли? — запоздало догадалась я.
Ганс торопливо закивал.
— На крови?
Он закивал куда усердней. Ага, вот, можно сказать, и общий язык почти нашли.
— Тогда, — я мысленно прикинула. Все-таки не хватало мне опыта в допросах. Диттер бы точно знал, что спрашивать, а я вот маюсь тут. — Тогда давай так, я буду говорить, а ты кивать… и постарайся кивать мне правду и только правду.
В живых я его все равно не оставлю. Во-первых, не заслужил. Во-вторых, к чему мне свидетели? Он же, чуть оттаяв, понесется в жандармерию. А там поди докажи, что этот ублюдок получил по заслугам…
— Ты сам придумал план?
Он замотал головой.
— Нет, погоди, — я ковырнула ножом под ногтем. — Хочешь сказать, что ты просто тихо трудился, а кто-то пришел и предложил тебе стать богатым человеком.
О, как кивает старательно. Еще немного и голова просто-напросто оторвется.
— Ясно… выдать ее за старика тоже не твоя идея?
Пауза на долю мгновенья. Искушение свалить все на неизвестного злодея велика, но…
— Я… — Он вовремя понял, что нож, появившийся у глазницы, это не просто так, а с намеком. — Я думал стрясти с него денег… я служил тут… при доме… старая госпожа всегда злилась, что муженек ни одной юбки пропустить не способен… что тратится на своих девиц… я помогал ему улаживать кое-какие дела… он им платил… хорошо платил.
Его страх был кисло-сладкий, как известный соус, который наша кухарка подавала к утке.
— И я подумал, что… почему бы и нет? С нее не убудет… а получить пару сотен марок в приданое… если понравится… я знал, что надо, чтобы ему понравиться…
Он не сводил взгляда с ножа, который гулял от глаза к глазу, точно я решить не могла, какой именно стоит выковырять.
— Уговаривать ее не пришлось… потаскуха… все бабы…
Он икнул, вспомнив, что я тоже не отношусь к мужскому роду.
— А потом… потом ко мне пришли… с… п-предложением, — он запнулся и уставился на меня с ужасом. И отнюдь не я была тому причиной.
Сглотнул. И… его вывернуло кровью, красной, с темными сгустками проклятья, которое стремительно разрасталось в хилом этом тельце.
Выходит, я все-таки задела активирующую струну.
— Кто?
Он, идиот этакий, лишь хрипел.
Я перехватила темные нити, ослабив их. Спасти не спасу, но время ему дам.
— Ты все равно сдохнешь, — я отвесила ему пощечину, подумав, что, должно быть, это крайне неприятно вот так взять и превратиться из хозяина жизни в кучку дерьма. — Но можешь сделать это в интересной компании… поверь, я очень хочу добраться до тех, кто убил Адлара… и не только его, но это убогому знать не стоит.
— Я… я… не хочу умирать.
— Никто не хочет.
Тьма была уже здесь, она терпеливо ждала, признавая за мной право на несколько мгновений жизни.
— Имя, — напомнила я. — Клятвы перед смертью теряют силу, так что…
— Я… — он вцепился в мои руки. — Спаси… умоляю… я все отдам… я…
— Имя.
И Ганс решился.
Вытер губы — сломанные пальцы смотрелись не слишком красиво, но, кажется, эта боль отступила. Бывает.
— Это… старуха… его жена… она принесла зелье… — он замолчал, пытаясь справиться с новым порывом рвоты.
— Мать Адлара?
— Она… ему… не мать…
Вот и все, тело осело, дернулось и застыло.
— Что смотришь, — сказала я женщине, которая по-прежнему притворялась статуей. — Слезай уже… издох твой любовник.
— Я…
— Ты постараешься придумать правдоподобную версию… почечная колика там… отравление опиумом. И вообще, вали все на него, — по-хорошему стоило и этой красавице шею свернуть, но… что мне тогда с Адларовым братцем делать? Нет уж, сама родила, сама пусть и нянчится. — Мол, вы поссорились… он тебя избил, запер в спальне, а когда ты решилась выйти… найди его под утро. Понятно?
Она нерешительно кивнула, обходя тело стороной.
— А про меня забудь. Объяснять почему надо?
Она мотнула головой.
— Стой, — неожиданная мысль заставила задержаться. — Сколько ты проработала в доме, прежде чем старик тебе юбку задрал?
А краснеет, что девственница, на оргию попавшая.
— Полгода, — ответила шепотом.
И глазки в пол. Прямо-таки жертва обыкновенная, типичная… надеюсь, в голове ее отложилось, что завтра говорить. Пусть перед герром Германом дальше жертву изображает.
— И как отношения с женой?
— Они… не слишком ладили… госпожа была сложным человеком… требовательным… она… говорила, что господин Биртхольдер мало времени уделяет делам… что он тратит много времени…
— Адлар? — Что то вот не понравилось мне услышанное.
Я не слишком знаю, какие отношения у него были с матушкой, но…
— Она… со всеми была одинаково строгой.
Понятно. То есть снова ничего непонятно. Если подумать… какая ей выгода? Развод? Разводы не то чтобы редки в Империи, скорее уж получить его достаточно сложно, если развода желает супруга, а муж категорически против. Добавим имущественные права… отношения отношениями, но сдается, за свободу ей пришлось бы немало заплатить. А вот если развода хочет муж… здесь есть неплохой шанс поторговаться.
Я вернула нож для бумаг в стол, предварительно вытерев — не хватало, чтобы остаточная аура осталась на металле.
Да и затуманенный любовным зельем разум куда как менее критичен. И подозреваю, осталась девице далеко не половина супружеского состояния. Что-то, готовясь к разводу, можно переоформить на себя… доверенный человек, и вот уже поместьице числится подаренным на девичью фамилию, а значит, не подлежащим разделу.
Завод уходит по дарственной… Мало ли что и когда муж дарил некогда любимой жене. А уж с деньгами и того проще. Направить финансовые потоки в новое русло не так уж сложно.
Но убивать зачем?
Своего она добилась. Или…
Каким бы хорошим ни был приворот, длиться вечно он не будет. И старик, вырвавшись из тенет любви, вполне мог озадачиться вопросами, как получилось, что состояние его вовсе не так уж велико, как должно бы быть.
Вопросы ладно… но ведь он и в суд мог подать.
Обвинить жену в мошенничестве… призвать на помощь коронных поверенных, а имперские стряпчие из особого отдела, пусть обходятся дорого, но денег своих стоят.
Неприятно? Пожалуй. Достаточно ли для убийства? Не знаю…
А если добавить статус? Одно дело — почтенная вдова, и совсем другое — несчастная разведенная женщина, которую супруг бросил ради молоденькой любовницы-простолюдинки.
Одно к одному… И мертвые, если подумать, живых безопасней.
Ладно, допустим, сугубо теоретически, у почтенной госпожи Биртхольдер имелся веский мотив избавиться от мужа. Но сын… Адлар при чем?
Или…
— Скажи, у вас ведь не сложились отношения с Адларом? — Я дернула бабенку за прядку, и та съежилась. — Не сложились… и вопросы он тебе задавал, верно?
И не поверил, что смерть отца естественна. А там вопрос… там другой… И речь уже не о мошенничестве, убийством дело пахнет… а где один мертвец, там и другой, тем паче, в случае, если выдать смерть за случайную не выйдет, всегда есть, на кого ее спихнуть.
— Иди, — разрешила я. — И думай, кому и что говоришь…