Эпилог

Истинная победа — быть на одной стороне, чего бы это ни стоило

Тагир

Прошло три года. А я будто снова — почти тот же, что и тогда, только с чуть большей сединой в висках и куда более наглой улыбкой. Всё вокруг до боли знакомо: зал заседаний пропитан прокуренными, тяжёлыми оттенками серого, гулкие шаги звучат будто в колокол по пустой плитке, между рядами слышится вкрадчивый шелест папок, мелькают чужие серьёзные лица, за столом сидит прокурор — скучный, предсказуемый, неизменный, как и прежде.

Но стоит мне перевести взгляд на Киру — и весь этот привычный фон вдруг растворяется. Она стоит у окна: прямая, собранная, уверенная. Я наблюдаю, как она поправляет рукав строгой блузки, и чуть прикусывает губу в том самом напряжённом ожидании. Глаза ловят моё движение — прежний дерзкий прищур и та надменная полуулыбка, из-за которой когда-то мне хотелось не отпускать тему ни одного спора, а теперь — отвезти её домой и больше никогда не отпускать.

— Господин Арманов, — слышится её голос с хищной любезностью, пока она спокойно перебирает свои бумаги. А у меня, стоит ей только произнести это “Господин Арманов”, в паху происходит небольшое оживление. — Ваша сторона снова выказывает чудеса диалектики. Может, для разнообразия, возьмёте выходной и не будете спорить с женщинами по каждому вопросу?

Сегодня её губы накрашены тёмной вишней, строгая юбка чуть выше колена, каблуки отстукивают по полу уверенный, почти победный ритм. В глазах — тот одинаково знакомый и сводящий с ума огонь: дерзость, вызов, азарт и… тёплый намёк на улыбку, которую она прячет для всех, кроме меня. Мы оба знаем — это поединок для двоих, и здесь нет места ни скуке, ни привычным правилам.

Я почти не скрываю довольной улыбки, сдерживая смех. Сейчас будет бой, и — чёрт возьми — я никогда не любил её больше, чем в эти спорные, колкие моменты. Она не дрогнет — и это раздражает меня, восхищает и заводит до предела.

— Ничего не могу с собой поделать, — усмехаюсь, пожимая плечами.

— Господин Арманов, не слишком ли поспешно ваша сторона выступает с ходатайством? Может, стоит еще раз изучить семейный кодекс? — её голос по-прежнему не дрожит, но я ясно слышу в нём ту тонкую, особую интонацию вызова, которую узнаю с первого взгляда, с первого её “нет”.

Я не отвечаю сразу — позволяю себе ещё пару секунд насладиться этим зрелищем. Азарт тот же, но у поединка другой вкус: здесь не только желание превзойти, но и истинное удовольствие спорить именно с ней. Вижу, как её левая бровь плавно поднимается, как она отводит назад прядь белокурых волос и бросает мне долгий, испытующий взгляд.

— Госпожа Арманова, — отвечаю с ленивой улыбкой, — признаюсь, моя подзащитная не пай-девочка. Но, может быть, именно страсть способна оживить тот самый супружеский быт, который ваш клиент, судя по нашей переписке, давно забыл отогреть?

Бросаю её этот шарик и ловлю на её лице полуулыбку, зная, что этот бой — сегодня абсолютно наш.

Она даже выглядит спокойнее, чем следовало бы, но голос её звучит только острее:

— Практика показывает, господин Арманов, что вы чаще оживляете не быт, а только протокол — причём всегда с размахом. Интересно, вы вне суда такой же изобретательный?

— Это вы можете узнать лично, госпожа Арманова, — парирую я, не особенно скрывая, что флиртую. — Но о моих супружеских методах лучше всего спросить у моей супруги.

В зале кто-то сдержанно смеётся. Сегодня здесь собрались не только репортёры, но и несколько студентов юрфака, да и коллег с нашумевших дел немало. Вполне возможно, что для них мы сегодня с Кирой Викторовной устроили мастер‑класс по нюансам острого семейного процесса.

Вся суть нашего сегодняшнего скандала проста: я защищаю женщину, не удержавшую семейную клятву, а Кира — адвокат её мужа, жёсткого, чуть замкнутого, принципиального до крайности. Подозрение, предательство, борьба за имущество, взаимные упрёки — сцена почти зеркальная тому первому судебному столкновению, что принесло мне когда-то любовь всей жизни.

Мы продолжили обмен колкостями — зал затаил дыхание, даже судья не прячет интереса:

— Полагаю, ваша подзащитная владеет больше чем одним сердцем, — кидает Кира, выверяя каждую интонацию.

— Боюсь, по закону рассчитывать можно только на своё имущество, — ухмыляюсь я с триумфом, и понимаю: здесь нет ни проигравших, ни победителей.

Здесь — только мы: те самые союзники и соперники, для которых любой новый спор неизбежно становится частью большой, общей, взрослой игры под названием жизнь.

Через пару минут всё заканчивается. Судья стучит молотком, назначает следующее слушание через неделю. Я замечаю, как коллеги перешёптываются и вопросительно смотрят на нас с Кирой, но сейчас это неважно.

В этой игре нет проигравших. Потому что мы оба — на одной стороне, даже если для всех вокруг остаёмся вечными оппонентами.

Можно спорить о разводах до бесконечности в кулуарах, мериться остроумием, выстраивать хитроумные схемы, но между нами с Кирой теперь заплетён особый узел — крепче любых изящных приёмов, сложнее самой длинной юридической цепочки.

Истина здесь только одна — любовь, вопреки всему.

Мы выходим из зала. Я хватаю её за запястье, притягиваю к колонне в пустом коридоре — и не даю даже выдохнуть, сразу впиваюсь в губы.

— Госпожа Арманова, вы невыносима, — шепчу я жадно, не скрывая своего срыва.

— Господин Арманов, у вас просто опасный юридический стояк, — шепчет она в ответ, и я не могу сдержаться, начинаю искренне смеяться.

— Слово богу, что судья этого не заметил. Иначе было бы фиаско всей моей адвокатской карьеры.

Кира смеётся тоже — открыто, не стесняясь — и сама тянется ко мне для второго поцелуя, притягивая меня за лацкан пиджака.

— Насчёт стояка, милая… Хочу, чтобы сегодня ночью ты называла меня господин Арманов. Это, пиздец, как заводит, — признаюсь ей тихо и уже почти угрожающе, прижимая сильнее, — к тому же, это уже почти незаконно в наших стенах.

— Поехали домой, — улыбается она. — Вечером сын возвращается со сборов. Так что у нас есть пара часов.

— Поехали.

Но, знаете, где бы мы ни были: дома или в суде, мы всегда будем — на одной стороне, даже если для публики играем против. И, возможно, это единственный суд, в котором мне по-настоящему хочется быть участником до конца своей жизни.

Конец