Глава 18. У Беды глаза зеленые

Кажется, я сейчас огребу по морде, но это лишь подстегивает адреналин в крови. Выбесила.

Беда округляет огромные глазищи. Склоняюсь вплотную к ее лицу. Теперь отчетливо могу разглядеть, какого цвета зрачки.

– Нравится? – цежу под ее возмущенный выдох.

За спиной слышится шорох полога, и мы так резко отстраняемся друг от друга, будто пойманные с поличным.

– Что тут происходит? – оборачиваюсь на громкий бас командира госпиталя.

Он шагает в палатку и гневно хмурит брови. Не знаю, что он успел увидеть, но прятаться от ответственности я не привык.

– Домогаюсь Викторию Викторовну, товарищ полковник, – без тени улыбки смотрю на него.

Палатка Беды находится через одну от командирской, а значит, нашу ссору вполне могли услышать.

Начальник госпиталя застывает, пристально глядя в ответ и, кажется, не понимая, как реагировать на мое чистосердечное.

Сбоку раздается немного нервный смешок Вики. Удивленно оборачиваюсь на нее.

– Иван Петрович, Юрий Сергеевич шутит. Он меня спасал, – широко улыбается она и, шагнув к начальнику, подхватывает его под локоть, будто ничего не случилось. – А вы-то мне как раз и нужны.

– Зачем? – подозрительно косится он на нее и, кажется, с удовольствием бы обошелся без такого тесного дружеского контакта, потому что начинает бочком отходить к выходу.

– Мне нужна машина, чтобы по делам съездить, – заглядывает ему в глаза Виктория. – Отпустите меня на часок? Мне тут недалеко, до заброшек смотаться.

– Конечно, технику я вам дам без пробем, – аккуратно вытягивает он свою руку из ладоней Князевой, а затем подбородком указывает на меня. – Но вот отпрашиваться – это теперь к непосредственному начальнику.

– Спасибо, – шагает она следом за ним с дружелюбной улыбкой, буквально выдавливая своей тяжелой энергетикой из палатки.

– Юрий Сергеевич, что с эвакуацией? – перед выходом притормаживает он.

– Заказал вертолет на сегодня. Ближе к обеду будет.

– А, ну хорошо… хорошо. Доложите по завершении.

– Так точно, – киваю.

Когда полог за начальником закрывается, Вика со вздохом оборачивается ко мне. Молча смотрим друг на друга.

У меня несколько вопросов без ответов. Например, зачем ей в какие-то заброшки и почему она не нажаловалась. Ведь могла бы. Был просто идеальный момент для этого.

– Теперь вы должны мне сирень, – бухтит недовольно, отворачиваясь и подходя к умывальнику.

– Что? – хмурюсь.

– Мне нужно выкопать несколько кустов сирени. Отпустите на час?

– А я уж думал, что вы поколдовать решили вдали от людских глаз, – усмехаюсь. – Санитара возьмите с собой в помощь.

– Сама справлюсь.

Пристально смотрю, как тщательно она моет руки, так же тщательно игнорируя мое присутствие.

Вот и как с ней разговаривать? Что-то мне подсказывает, что даже если я настою, то она не даст никому в руки лопату и будет корячиться сама.

– Во сколько поедете?

– Сейчас.

Смотрю на часы. До планерки еще два часа.

– Хорошо. Тогда я с вами.

Виктория резко оборачивается ко мне.

– В лагере должен остаться врач, – хмурится.

– Вот именно. Не хватало еще, чтобы кто-то сорвал себе спину и попал на больничный, – парирую. – Или так, или никак, Князева.

Вытерев руки, она, явно психуя, отталкивает ткань полога и выходит из палатки.

– Федя! – орет громко.

Усмехнувшись, выхожу следом. Ну, Федя так Федя.

От операционных к нам бежит санитар.

– Слушаю, Виктория Викторовна.

– Возьми у завхоза две лопаты, мешки, перчатки и дуй к КПП. Поедем сирень копать.

– Есть, – кивает он.

– И возьми второго санитара, – добавляю. Вика резко оборачивается на меня, и я перевожу взгляд на нее. – И если я узнаю, что у Виктории Викторовны была в руках лопата, пойдете в наряд вне очереди.

Обещаю не ему – ей, конечно же. То, что Федя вряд ли ослушается моего приказа, я и так знаю. А вот за Бедой не заржавеет. Но есть у нее одна уязвимая черта: о себе она не думает, а вот о других – постоянно.

– Так точно, – прикладывает он ладонь к козырьку и убегает обратно.

– Вам не кажется… – щурится Князева и замолкает, подбирая слова, – что вы слишком много на себя берете?

– Прекрасный синоним к слову «охуели», – усмехаюсь. – Нет, не кажется. Мне кажется, что это у вас перекос в картине мира. Есть рабочая иерархия. Есть гендерная. И куда ни плюнь – везде у вас через задницу. Я не знаю, что этому так сильно поспособствовало – и знать не хочу, не мое дело, но плясать под вашу дудку не собираюсь. Понятно? Пока я тут – я мужик и я начальник. Не вы. Уеду – творите, что хотите, дальше.

– Поскорее бы, – вздыхает.

– Сам жду не дождусь, – признаюсь искренне. – Можете быть свободны, Виктория Викторовна.

Мы расходимся в разные стороны: она – к пропускному пункту, я ухожу в курилку. Там сидит Ира и пьет кофе. Возле нее на лавке стоит еще одна кружка.

– Это Виктории Викторовны? – киваю на нее.

– Да. Остыл уже.

– Ваша подруга собралась за сиренью, можете не ждать, – забираю ее кружку и под удивленным взглядом медсестры делаю пару глотков холодного несладкого кофе. – Думаю, она не обидится.

Растворимый кофе в остывшем виде отвратителен. Я бы сейчас не отказался от свежемолотого. Когда вернусь домой, первым делом пойду в ресторан и закажу сочный стейк и чашку хорошего кофе.

– Как вы тут отмечаете праздники? – сажусь рядом с Ирой и прикуриваю.

Скоро майские. Можно было бы организовать шашлыки. Я редко бываю на природе, а тут сам бог велел.

– Да никак почти, – разводит она руками. – Нет, солдатам, конечно, устраивают развлечения, а мы просто не успеваем.

– Понятно. А до ближайшего рынка далеко?

– Километров тридцать.

Нужно будет спросить разрешения у Ивана Петровича и устроить медикам релакс. Я за три дня прилично вымотался, а они тут уже столько времени без отдыха. Ждать помощи можно бесконечно, поэтому будем исходить из того, что имеем.

Пока позволяет время, еще раз проверяю раненых. Несколько из вчерашних совсем плохие. Не факт, что переживут эвакуацию, но и оставлять их здесь не вариант.

С другой стороны, если бы не упрямство Виктории, то шансов у этих бедолаг не было бы вообще.

Интересно, это ее так повернуло после смерти мужа или она всегда была такой деятельной? У Иры спрашивать бесполезно – они вряд ли работали вместе до службы. А больше и спросить не у кого. Остается только догадываться, что же такого произошло, что у нее теперь такая открытая неприязнь к тыловым коллегам и лютая потребность в самоотдаче на грани с саморазрушением.

Уже почти перед самой планеркой шлагбаум пропускает внутрь лагеря уазик. На переднем сиденье едва видно водителя из-за зеленых кустов. А ведь где-то там, в этих зарослях, еще и Беда притаилась.

Когда машина подъезжает ближе, замечаю ее довольное лицо. Виктория тоже замечает меня и тут же становится серьезной.

– «У беды глаза зеленые…» – напеваю и с любопытством шагаю к уазику.

Вика выпрыгивает из салона и начинает вынимать сирень.

– Дайте я, – отстраняю ее, заглядывая внутрь и глядя на пышные кусты метра по полтора. – Куда вам столько?

– Осторожно! Ветки не сломайте, там уже соцветия! – испуганно вскрикивает она, когда я с легкостью подхватываю саженцы.

– Лучше бы вы такой аккуратной с пациентами были, когда их зашиваете, – язвлю и ставлю посадочный материал на землю. – А теперь ладони показывайте.

Руки Беды машинально вздрагивают.

– Показывайте, показывайте, – улыбаюсь.