Глава 67

— Я ему по-прежнему не нравлюсь. Ничего не изменилось. Наверное, всегда так будет.

Это первые слова Морозова с того момента, как мы сели в его машину и отправились обратно в студию на Остоженку.

— Почему ты так думаешь, Саш? Разве папа дал повод?

Я уверена, что бугай не ошибся, легкая неприязнь все равно нет-нет, а проскальзывала во время ужина, причем взаимная, если уж совсем быть объективной. Однако мне интересно, что именно заметил Морозов. Он так усердно поедал гуся, казалось, остальное его мало заботит. Но это, конечно, иллюзия. Мой боксер очень наблюдателен.

— А ты разве сама не заметила? — Он удивленно поглядывает на меня и продолжает: — Во-первых, твоего папу слегка перекосило, когда я стал расспрашивать его Алену…

— Она не его, прости, что перебиваю. Мы ошиблись.

— Мы не ошиблись, и она его. Можем поспорить.

— Поспорить? На что?

— О-о-о! — В голосе Морозова слышится неподдельное воодушевление. — Есть много, чего я хочу с тобой попробовать, но ты можешь не согласиться. А вот если проспоришь…

На его лице блуждает похабная улыбка, настолько неприличная, что помимо воли мое воображение заработало слишком стремительно, пришлось себя одернуть. Все-таки бугай плохо на меня влияет.

— Не проспорю. Но все же?

Несколько странно обсуждать с Сашей личную жизнь папы. Еще несколько дней назад мы с бугаем чуть серьезно не поругались из-за его скользких шуток, но сейчас я хочу разобраться в том, что происходит. И Морозов может помочь. А еще я, видимо, стала явно больше ему доверять. Мало кто знает обо мне столько, сколько он узнал всего за несколько недель. Даже немного страшновато.

— Она ему очень нравится, — тоном эксперта произносит Саша, а я уже пожалела, что спросила. — Это я тебе как мужик скажу. Да и Алена своего не упустит. Не знаю, что там за жених, но он скоро исчезнет. Ну что? Спорить будем?

— Нет.

— А жаль. Столько идей требуют практической реализации…

— Не сомневаюсь, у меня тоже полно идей. Но вообще разговор был о другом. О чем вы, кстати, с ним говорили, когда мы с Аленой посуду мыли?

— О тебе, конечно. О ком еще? Но надо отдать ему должное, — задумчиво продолжает Морозов, поворачивая на Садовое кольцо, — он не пытался до меня донести, что я не достоин его дочери.

— А что тогда?

— Ты раньше не была такой любопытной. Вик, это наше с ним дело, извини. — В голосе его, правда, извинениями и не пахнет. — Он меня на дух не переносит, но не стал тебе по ушам ездить. Чумовой предок. Не ожидал.

— Папа всегда дает людям проявить себя. Он даже особо не запрещал мне ничего, когда я была маленькой. Представь, мама ругалась, говорила, что если дать мне свободу, то я обязательно вляпаюсь во что-нибудь нелегальное. А он смеялся и возражал: «Почему перестать человека ограничивать — это значит, что он обязательно начнет делать что-то плохое? Ты такого невысокого мнения о нашей дочери?»

Саша молчит, да и я больше не желаю продолжать тему. Родителей на сегодня более чем достаточно. Праздник получился слишком семейный. Хочу выбросить все это из головы и ощущать момент, да просто кайф ловить от того, что парень, которого я люблю, со мной. И у нас впереди вся ночь. Много-много ночей.

— Идем?

Морозов уже припарковался во дворе, но сам не торопится выходить из машины. Уткнулся в телефон и хмурится.

— Нет, ничего серьезного, — он отвечает на невысказанный вопрос. — Просто отцу отвечу по завтрашней встрече.

В последний момент сдерживаю себя, хотя вопросы уже рвутся на волю, но нет. Сегодня больше никаких серьезных разговоров.

— Наконец-то! Одни!

Он с такой силой захлопывает дверь, что не удивлюсь, если это услышали наши соседи.

Его руки помогают раздеться, да так, что уже через минуту на мне не остается ровным счетом ничего.

— Помоги мне. — У него хрипловатый голос, я слышу в нем нетерпение, но Морозов не двигается. Даже не пытается снять с себя одежду.

Помочь? Да без проблем! Его свитер летит на пол, туда же, куда только что приземлился мой лифчик.

Он больше не ждет, молча берет мою руку и кладет ее на свой пресс. Ничего лишнего — только рельефные мышцы под гладкой кожей.

— Нравится? — Его губы блуждают по моей шее, пальцы ласкают грудь.

О, да! Нравится — слишком скромное слово для моих ощущений. Восемь. Их восемь. Четко очерченных кубиков пресса. Самая приятная арифметика в моей жизни. С его губ срывается глухой стон, когда мои пальцы медленно поглаживают ширинку джинсов.

— К черту! — Он резко отводит мои руки от себя и, подхватив меня под ягодицы, несет на кровать. Шипит что-то совсем неприличное в ухо, но все, что я могу сейчас сделать, — это заткнуть его рот поцелуем. Я и правда слишком медлю…

— …Я до сих пор до конца не понимаю, как сдержался, когда ты ночевала у меня первый раз.

— Неужели?

Третий час ночи, сил никаких уже не осталось, я практически сплю на плече Морозова. Все откровения так и хочется отложить до утра, но Саша рассказывает очень интересные вещи. Так что гоню сон прочь. Он прежде не говорил о том, как менялось его ко мне отношение.

— Наверное, страх помог. Ты бы меня к себе больше не подпустила. Упертая слишком, сама по себе всегда. Никто тебе не нужен… И это был бы эпикфейл.

— Почему?

— Не важно. Уже неважно. — Он лениво гладит мой живот, сам такой расслабленный, витающий где-то в своих мыслях.

— Ты говорил, что я тебе далеко не сразу понравилась.

— Не сразу, но я быстро понял свою ошибку. — Морозов ухмыляется, явно припоминая что-то очень забавное. — На самом деле еще до приезда в Москву. А здесь только убедился, что отпускать тебя нельзя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Нельзя?

— Ага. Не хочу повторять ошибку отца.

От этой фразы в груди у родился холодок и сразу вспомнились слова уже моего папы. Про Морозова-старшего. Что не умеет проигрывать и что такие, как он, не терпят и не забывают своих осечек. И что это не любовь.

— Ты был настойчив. Очень.

— Не признаю отказов, — соглашается Морозов, заставляя меня нервничать еще больше. — Особенно от тех, кто мне очень дорог.

— Дорог?

— Вика, ты даже не представляешь, какая ты дорогая девушка. — Он внезапно рассмеялся, но как-то не слишком весело. — Самая дорогая.