Глава 71

Уже десять вечера, а Морозов так и не объявился. Самое простое объяснение — у него сел мобильный, а зарядки нет под рукой. Или он мог потерять, разбить телефон. Или еще какая другая бытовая причина. Именно бытовая. О других думать не хочу. Не потому, что боюсь правды, а потому что верю ему. Он столько всего сделал для меня. Не может быть, чтобы это ничего не значило.

Рассматриваю его последние фотки в вотсапе, утром он был в универе, узнаю знакомые очертания. Пытаюсь прочитать что-то в его глазах и в этот момент слышу щелчок ключа в замочной скважине. Словно в замедленной съемке наблюдаю, как медленно открывается дверь, затем в проеме появляется огромный, действительно огромный букет ярко-красных роз.

— Привет! Не ждала? — Он стоит на пороге с охапкой роз в руках, на волосах сверкают капли от растаявших снежинок. А еще он улыбается. Мягко, спокойно и очень уверенно. Так, как может улыбаться тебе только по-настоящему твой человек.

всегда тебя жду, ты просто не знаешь об этом. И буду верить, что ты придешь, что бы ни случилось. Потому что все серьезно. Ты так часто об этом говорил, что я поверила».

— Чего молчишь? Не ждала, значит… Это тебе.

Он кладет букет на пуф в коридоре и, отвернувшись, начинает молча раздеваться.

— Я умею хорошо выражать свои чувства, когда злюсь, когда мне что-то не нравится. Я всегда умела и умею говорить «нет». С этим проблем нет! — Он замер, когда я начала говорить, так и стоит спиной ко мне, держа в руках пальто. — Я легко понимаю, что чувствует другой… ну, мне так кажется. Но я совершенно точно не умею, просто не знаю, как выразить радость, восторг, любовь… Любые слова кажутся глупыми, пошлыми, искусственными… Поэтому лучше ничего не говорить.

Молчание повисло в воздухе, он медленно вешает одежду в шкаф и потом оборачивается.

— Я правильно понял, ты только что сказала, что любишь меня?

Чего?!

— Нет, конечно! Ты чем слушал?

— Не только ушами. Вик, иди-ка сюда. — Он делает рукой приглашающий жест, но сам не двигается с места. — Давай, давай.

Я не тороплюсь, нас разделяет всего пару десятков шагов, слишком мало, чтобы унять сердцебиение. Нервы расшалились из-за его слов. Но на самом деле мне до дрожи в руках хочется обнять его. Я его вечность не видела.

Он притягивает меня к себе, как только смог дотянуться рукой. У него сильная хватка. Если захочет, может сделать так, что мне даже пошевелиться будет сложно. Я слышу, как бьется его сердце, серые глаза очень внимательно на меня смотрят, как будто в этот момент он решает что-то очень важное для себя. А потом наклоняет голову и целует, зарываясь ладонью в волосы, не давая шанса сделать вдох. Время остановилось.

Мне уже совершенно неважно, что произошло, почему у него отключен мобильный, почему не предупредил, что вернется раньше. Главное, что сейчас здесь. Со мной. Мой.

— Скажи, скажи мне. — Его дыхание щекочет лицо, запах лежащих рядом роз опьяняет. Я никак не соображу, что он хочет, что сказать? — Скажи, что любишь меня, Вика.

Я молчу, отвожу взгляд в сторону. Умеет Морозов испортить момент. Ну какое признание, я же сказала…

— Зачем?

— Потому что ты так чувствуешь. Просто посмотри на меня и скажи всего три слова: «Я тебя люблю». И все. Не думай, не анализируй, как это выглядит, что ты там слышишь в этих словах. Просто скажи три простых коротких слова.

Качаю головой. Нет, слишком рано, слишком. Не знаю, такое нельзя говорить по требованию, должен быть соответствующий внутренний настрой. И почему я должна говорить?

— Ты мне нравишься. Мне с тобой хорошо, я очень ценю, что ты…

— Хрень несешь. Вика, просто скажи, мать твою, три слова.

Он злится, но все еще ждет. Держит меня за локоть, не отпускает. Он знает, по глазам вижу, уверен, что я и правда люблю его.

— Скажи первым. — Ненавижу себя за трусость. Как ребенок, ей-богу!

— Ты, Вика, ты. Все равно не соскочишь.

— Я никому такого не говорила. Мне сложно, — признаюсь я.

— Вижу. Пора начать говорить не только «нет». Давай, Вик, я никому не скажу. Это не больно.

Я смотрю в его глаза и чувствую, что вот-вот мы переступим через черту, вернуться обратно будет сложно, а может, и невозможно.

— Ты сволочь, Морозов! Бугай наглый, прешь как танк. Тебя не знаю, чем можно остановить. Я тебя терпеть не могла. Да меня до сих пор от тебя трясет! Но, да, ты прав. И я еще больше за это тебя не выношу. Да. Я люблю тебя.

Захотелось тут же врезать по физиономии. Расплылся в улыбке так, что хоть лимоном насильно корми.

— Доволен? — Сожалею уже, что поддалась. Конечно, это ничего не меняет. Что высказанные чувства, что невысказанные — это все равно реальность. — А теперь пусти!

Он лишь крепче обнимает меня и гладит по голове, словно успокаивает маленького ребенка.

— Доволен. И не пущу. Никуда не пущу. Где я еще такую найду?

— Нигде. — Глупо спорить с очевидным. — А мне сказать ничего не хочешь?

— То, что я люблю тебя?

Вот у бугая явно никаких внутренних препон нет. Даже завидно немного.

— Например, это. Если, конечно, так и есть.

— Не сомневайся во мне, Вика. — Он внезапно посерьезнел, словно за живое его задела. — Никогда не сомневайся. Верь мне всегда. И да, я люблю тебя. Это было очень непросто.

— Что непросто? Полюбить меня? — Я прячу довольную улыбку у него на груди, хотя его последние слова прозвучали немного грустно.

— И это тоже. Тебе это не понравится, но при всех плюсах и минусах… знаешь, я рад, что они поженились. Так бы мимо прошли.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Здесь сложно не поспорить.

— Я хочу, чтобы ты знала, Вика. — Он гладит меня по спине и снова крепко обнимает. — Хочу, чтобы знала… Все, что я делаю сейчас, я делаю для нас с тобой. Это важно. Я хочу, чтобы ты верила мне и всегда, слышишь, всегда была на моей стороне.

— Ты уже говорил это. Что случилось?

— Пока ничего. Но обязательно произойдет. И я хочу, чтобы ты была со мной.

Он говорит загадками, и это нервирует.

— Ты постоянно что-то не договариваешь. А говоришь, что любишь.

— Поэтому и не договариваю. — Он покрывает мое лицо невесомыми, едва ощутимыми поцелуями. — Просто верь. А еще я соскучился.

Я знаю этот его взгляд, от предвкушения внутри все сводит сладким спазмом. Одежда летит в разные стороны, но до постели непозволительно далеко… И пусть эта ночь будет совершенно особенной…

…Он спит, уткнувшись мне в плечо, положив руку на живот. Умиротворенный спокойный сон. А у меня не получается заснуть, потому что наглядеться на него не могу. Сегодня ночью полная луна, свет он нее как раз падает на нашу кровать. Я могу рассматривать его, кажется, вечность — такого сильного, самоуверенного и при этом ранимого. Не просто так ведь он уже не первый раз просит о поддержке. Эти слова тоже не дают мне покоя. Я же его знаю, наверняка проворачивает какие-то делишки, которые потом вылезут на свет в таком виде, что все содрогнутся.

В ночной тишине неестественно громко раздается писк телефона. Морозов даже не шелохнулся. Слава богу! Не знаю, кому понадобилось слать сообщения в середине ночи, но я надеюсь, что там нет ничего срочного. Но нет, буквально через минуту снова телефон оживает. Тут уже Саша заворочался. Не знаю, что во мне внутри сработало в этот момент, но через несколько секунд я стояла в коридоре, где Морозов оставил свой мобильный, и смотрела на вспыхивающий сообщениями экран. Я не успела его выключить или не смогла, потому что невольно прочитала сообщение, явно не первое из всей вереницы: «…только не пори горячку, по Ольге подтвердилось пять случаев. Копии платежек пришлю, посмотри внимательно доки в черной папке». В черной папке, которую Морозов привез с собой и чьи очертания я сейчас отчетливо видела на столике в коридоре.