Глава 13 Где разговор идет о крепкой родственной любви
Завтрак.
Завтрак – это… это утро. Очередное. Столовая, которая слишком велика, чтобы чувствовать себя в ней хоть сколько бы уютно. Мрачно-торжественная матушка Чарльза. И хмурая, не скрывающая раздражения сестра его. Она, в отличие от матушки, делала вид, что вовсе меня не замечает.
Это злило.
Несказанно.
Как и отсутствие нормальной еды. Ну вот разве человек, который голоден, насытится двумя ложками овсянки и сухой корочкой хлеба, по которой слегка мазнули маслом?
Чай бледный.
Молоко пахнет гарью. А паче того давит на нервы тишина.
- Вижу, - её матушка Чарльза решила нарушить первой. – Сегодня вы решили одеться прилично.
И губы поджала.
Долго она мне еще будет вспоминать тот выход.
Сестрица отвернулась и тоже губы поджала. А ведь похожи они. И от этой схожести прямо дрожь берет.
- Доброго утра, - я плюхнулась на стул и вздохнула.
Прилично…
Скорее уж… в общем, в тот раз и вправду переборщила слегка, если подумать. Даже в наших диких краях я к обеду переодевалась в платье. А тогда в брюках пришла. Позлить думала.
Позлила.
Вышел скандал. С обмороком. И приказом удалиться, которому я с превеликой охотой последовала. Так она еще потом Чарльзу нажаловалась. Уж не знаю, чего наговорила, но он был недоволен.
И я.
И… поругались. А потом помирились. И снова поругались, правда, на следующий день, когда он вновь изволил явиться, а я спросила, где это его демоны носили всю-то ночь.
Он ответил.
Я тоже не сдержалась. И вместо того, чтобы помириться, поругались того сильнее. Честно, сама не понимаю, как оно получилось, что мы разошлись по разным комнатам. И замолчали.
Дураки, что с нас взять-то.
Так и повелось. Он пропадает. Я злюсь. Он появляется, я злюсь еще больше. И ничего хорошего с этой злости не выходит, понимаю же, а успокоиться не могу.
Завтрак-таки подали.
Овсянку. С маслом, что растекалось по горке желтоватой жижицей. И тот же подсушенный хлеб. И чай, который больше на помои похож, потому как бледный, безвкусный. Оттого в него и льют молоко, чтоб хоть чего-то было.
- Мой сын снова изволил ночевать в другом месте? – вежливо осведомилась свекровь. И главное, не пытается же скрыть, что рада.
Ага.
Чему?
Тому, что Чарли в очередную авантюру вляпался? Королевская служба… в записке, которую муженек соизволил прислать, о ней говорилось. А я вот взяла и поверила, что именно она, королевская служба, и виноватая, такая, которая ночью. Ну-ну, это он пусть кому из местных девиц на уши вешает. Я ведь чую, чем от него пахнет.
Сигарами.
И виски. Еще, слабо-слабо, но все-таки – духами, такими ядреными, вроде тех, что шлюхи Бетти любили, чтоб, значит, перебивало напрочь запах немытого тела.
Главное, чтоб духи какие другие или только виски, я бы подумала… ну, про то, что он ничем-то от папашки моего не отличается.
Честно, даже подумала сперва. А потом… потом просто поняла, что в жизни такой чистоплюй с немытою девкой не свяжется. Чарльз, если и найдет шлюху, то из тех, что почти приличными притворяются. Поняла и… не успокоилась. Потому как выходило, что вляпался муженек в очередную историю, если вовсе не вознамерился подвиг совершить.
И ведь не скажет, какой. Не из недоверия, а чтобы я не полезла.
Обидно. Вдвойне.
- Вы ж вроде уезжать собирались, - овсянку я в себя засунула. Если подумать, не такая уж и мерзость, случалось есть и чего похуже.
Да и дорогу к местной кухне я еще в самый первый день нашла.
И с поварихой познакомилась. Не скажу, что знакомство так сразу заладилось, сперва-то фыркала и носом крутила, дескать, я ей не хозяйка. Но потом ничего.
Сговорились.
Так что после первого завтрака будет и второй. Нормальный.
- Или передумали?
Дорогая свекровь поджала губы, Августа же подумала было изобразить обморок, откинувшись на кресло, но потом дошло до болезной, что вряд ли кто на него внимание обратит. И надулась.
- Как я могу бросить тебя в ситуации столь неоднозначной?
- Легко! – ответила я с надеждой. И пальцем в Августу указала. – Ей вон свежий воздух нужен. А то вся сбледнула.
- Что? – на щеках Августы проступили пятна.
- И похуднула.
Свекровь закатила очи. Я тоже поглядела на потолок. Потолки в доме были высокими и со всякими там завитушками. Иногда на них вовсе малевали, пухлых младенчиков, цветы, птичек. Красиво, конечно, но не понятно, на кой оно.
- Сама ты… похуднула, - огрызнулась Августа, не выдержав-таки.
- И это тоже, - я похлопала по животу. – С такими завтраками и вовсе сгинуть недолго. Или это вы нарочно решили меня голодом уморить?
- Леди пристала умеренность в еде, - заметила свекровь, разглядывая овсянку как-то так… без особой, скажем, любви.
- Так то ж леди, - возразила я.
- Действительно…
И опять стало тихо. Настолько, что слышно было, как гудит где-то там, под расписным потолком, муха. Как ни странно, но это гудение несколько примиряло меня с действительностью. Вот вроде ж оно и цивилизация, и дом роскошный, а нате вам, мухи никуда не девались.
- Я взяла на себя смелость пригласить модистку, - свекровь все же ткнула в кашу ложкой. – И куафера. И еще кое-кого… все-таки тебя надо приводить в порядок, прежде чем показывать людям.
- Я в порядке.
- Несомненно, - она чуть склонила голову. – Но… видишь ли, милая, у нас разные представления о том, что есть порядок.
Ну да, слыхала.
- Мама! – выдохнула Августа.
- Да, дорогая? Тебе тоже не помешает несколько… освежить облик.
- Я в трауре!
- Несомненно. Но это еще не повод вовсе отказываться от маленьких радостей жизни.
Августа молча поднялась.
А я… впервые, пожалуй, мне стало её жаль. Пусть Змееныш был редкой скотиной, пусть она знала, что он вытворяет. Но ведь она любила. И продолжала любить. А теперь вот…
- Вернись, - жестко сказала свекровь.
Но Августа будто не услышала.
А я… я почему-то чувствовала себя виноватой, хотя, конечно, я-то как раз ни в чем не виновата.
- Что ж… - свекровь тоже стала. – Не буду утомлять тебя своим присутствием…
- Погодите, - спрашивать её вот совершенно не хотелось, но ведь больше некого. Чарли… хрен его знает, когда он вернется. Но ведь и братец мой сгинул куда-то. И матушка. А это было совсем не нормально. – Мне никто не писал?
- А есть кому? – свекровь подняла бровь.
А я… я почувствовала ложь.
Вот ведь… свекровище!
- И вправду, - я тоже встала. Овсянку не то, чтобы не люблю, скорее уж не люблю именно эту, безвкусную, полужидкую и отравленную добрым ко мне отношением. – Кому… ничего. Думаю, я вполне сама справлюсь.
- С чем?
- Со всем, - рявкнула я, чувствуя, что еще немного и полыхну. А ведь Чарли учителя обещал. И… и что все будет хорошо.
Вот и верь после этого.
На кухне я оказалась спустя четверть часа, и Марта молча поставила передо мной огромную тарелку. Бекон. Яйца. И слегка обжаренный, посыпанный крупной солью козий сыр.
- Спасибо, - сказала я вполне искренне.
И за чай.
Нормальный. Который темный до черноты и горький. Леди такой не пьют? А вот Марта вполне, пусть даже, подозреваю, не ставя хозяйку в известность. И это тоже грело душу.
Нет, я не злая, просто…
- Письма, - поинтересовалась я, вытирая растекшийся желток куском хлеба. – Ко мне должны были приходить письма.
- Я в дом не поднимаюсь, - буркнула Марта, но глянула с сочувствием.
Стало быть…
- Кто? – я спросила мягко.
Она же вздохнула и, отерев полотенцем крупные мягкие руки, опустилась на скамью.
- Ешь, девонька… ты, я вижу, из простых…
Я промычала что-то невнятное.
- Так что тут надолго не задержишься. Хозяйка крепко недовольная, - Марта покачала головой и губы поджала. Чем-то неуловимо походила она на Мамашу Мо, то ли этою вот неторопливостью, то ли запахами кухни, что напрочь пропитали и одежду её, и волосы, и саму кожу. То ли еще чем. – Господин-то в прежние времена с матушкою не спорил. Да и чего ему? У него свои дела, мужские. А у нее, стало быть, свои, но женские.
Я кивнула.
- Она-то, сказывают, уже и сговорилась с кем-то про женитьбу.
Слушать было неприятно.
- Думала, небось, что слезу уронит, хозяин матушку пожалеет и женится. Особенно, когда младшенькая этакое-то выкинула, да… а он взял да сбег. Кто бы мог подумать…
Она снова замолчала и губой задвигала, будто жует чего.
Мамаша Мо и жевала. Табак.
Принести, может?
- А возвернулся уже и вот… наши сказывают, что она-то о том объявления давать не велела.
- Какое объявление?
- А как водится-то. В прежние времена люди что? Шли к жрецу, а тот уж в храме, стало быть, на службе имена и объявлял. Мол, такой-то и этакая собираются пожениться. И, стало быть, коль кто ведает, отчего неможно им жениться, то пускай скажет. И так месяц.
Я кивнула.
Знаю. У нас не то, чтобы также, но случалось.
- У людей простых и ныне так. Оно же ж правильно. Пред людями сказано, и никто не может попрекнуть, что не слышамши. А вот у благородных иначей. Они в газету, стало быть, объявление шлют. Вон, про дочку свою она послала, что, мол, замуж та вышла, хотя ж никто-то не верил, что и вправду вышла. Но вид сделали. Как же ж. Род древний. Славный. И старого хозяина помнят еще, да… теперь-то, может, и правильно. Вернись она безмужняя и с животом, что было бы?
- Что? – спросила я.
А ведь и вправду интересно же!
- А ничего хорошего, - отрезала Марта. – Только о другом я… господин, стало быть, велел известие послать. В газету. Чтоб напечатали про свадьбу. Про то, что женился он на девице… уж запамятовала, как там тебя.
Ничего.
Это нормально. Я просто кивнула.
- И когда б оно так было, тогда б велено было б дом готовить. Понимаешь?
- Нет, - честно ответила я.
Ничего не понимаю. Куда готовить? И для чего?
- Невесту и жену положено обществу представлять. Сперва у себя дома, а после уж, коль обчеству благородному глянется, то и по гостям. И тянуть с приемом не принято. Оно ж тогда подумать могут, что семья, стало быть, не радая этой свадьбе.
А она и есть не радая.
Полностью.
- Дом же ж к приему приготовить непросто. Это надобно не только тебя приодеть, но и туточки… вона, садовников позвать, заказать цветы там, ленты и всякое иное. После продукты, ибо всяк гость пожрать любит. А велено, как на обыкновенную неделю брать.
Вот теперь я начала понимать.
- То есть… она показывает, что не рада?
Я и сама это вижу. Но одно дело, что вижу я, а другое…
- Госпожа наша лицо держать будет, даже помираючи, - доверительно сказала Марта. – И когда б объявление вышло, она б скоренько прием устроила. И тебя бы нарядила, драгоценностями окрутила б с ног до головы, чтоб никто не усомнился… вот…
А если прием не планируется, то…
- Письмо не ушло.
- Почтою Лидворм занимается. Но к нему не суйся. Он госпоже преданный… и то не доволен, что ты туточки. Запретить-то не может, ты, чай, тоже из господ. И мне он тоже не указ… если чего велишь, то исполнить буду обязана.
Марта хитро усмехнулась.
- И мои письма…
- Все письма, какие есть, отправляет. И получает. Разбирает. И гостей. Ежели кому не рады, то в жизни дальше порога не пустят.
Вот… скотство. Я прикрыла глаза.
- Ишь… золотые какие, - восхитилась Марта. – А ты, девонька, не спеши… силой силу не переломишь. Не эту. Умом надобно.
Понимаю. Но где бы еще взять его, ума этого.
Но Чарли, если явится, я… все выскажу.
В отеле пахло цветами. В этом, мать его, гребаном отеле все также пахло цветами. Стабильно. Раздражающе. Швейцар отвесил поклон.
И дверь открыл, будто сам Эдди безрукий.
Лакей проводил взглядом, в котором читалось все то же, плохо скрытое недоумение. Ну да, такому, как Эдди, не место в… подобном месте.
Кто-то вздохнул.
Кто-то возмутился тонким нервным голосом, но Эдди предпочел не услышать. Странно, что его до сих пор не попросили. Или матушку. Но жилье надобно искать. Похоже, в городе они надолго, а если так… вот на Западе все понятно.
Идешь в салун.
Или в таверну. Или к шерифу, который точно подскажет адресок приличной вдовы, которая находится в достаточно затруднительном положении, чтобы не слишком обращать внимание на такие мелочи, как внешность постояльцев.
А тут что?
Газеты читать? Он в раздражении поднялся наверх.
А у матушки были гости.
Гость.
Один. А те двое, что встали за его спиной, похоже, просто сопровождение. Вон, левый к револьверу потянулся, правый и вовсе пальцами щелкнул, активируя артефакт.
- Эдди, дорогой, - матушка поднялась навстречу. – Позволь представить тебе господина Роджерса.
Седой старик поклонился. Чинно. Вежливо. Без тени насмешки, которую Эдди уже научился улавливать, что в поклонах, что во взглядах.
- Он пришел помочь мне… в моем, вернее в нашем деле. А это мой сын.
В светлых, словно тоже поседевших глазах, не мелькнуло и тени удивления. Будто… так и надо. Старик привстал, сунул фарфоровую чашку одному из тех, что держались рядом. И поклонился снова.
- Рад, - сказал он коротко.
- И я, - Эдди ответил поклоном на поклон. – Может, я не буду мешать тогда.
- Нет, Эдди, - матушка указала на кресло. – Чай сейчас принесут. Хорошо, что ты вернулся… вовремя.
- Госпожа…
- Не стоит, Рейни. Ты же не думаешь, что я буду заниматься делами сама?
Кажется, старик именно так и думал.
Матушка покачала головой.
- Домом… домом я бы могла заняться, но все это вот все… нет, это не для меня, - матушка покачала головой и коснулась подбородка. – Да и… вы ведь осознаете, что… мне не обрадуются.
Старик чуть склонил голову. Соглашается?
- Вы уже беседовали… с ним?
- Еще нет.
Ни хрена не понятно, и это нервирует.
- Почему? Нет, Эдди. Останься. Пожалуйста. Или ты спешишь?
- Нет, матушка. Конечно, я останусь.
Спешит.
Наверное.
Он помнит дом, который ему показала девчонка. И пусть город большой, но дом стоял на берегу, а стало быть, всего-то и надо, что лодку нанять. Прокатиться по реке, полюбоваться окрестностями. И пусть некроманты сами до того дойдут, пусть даже они знают город лучше Эдди, но… что-то мешало просто отступить.
Сейчас.
А вот пару минут матушке Эдди уделит.
Или не пару.
- К слову, я хочу, чтобы вы проверили документы. Усыновление состоялось по всем правилам, но вы понимаете, сколь легко придраться к какой-нибудь мелочи… и знаете, что эти мелочи будут искать.
Старик вновь склонил голову.
- Вам я верю. Несмотря ни на что, вы всегда оставались верны моей тетушке… и не только. А потому не смею просить, но лишь надеюсь на вашу помощь…
Молчание. И треклятый чай в крохотных чашках. Старик не спешит заговаривать, но смотрит в эту самую чашку, будто надеясь на дне её отыскать ответы.
- Что ж… буду откровенен, - он все-таки заговорил. - Нынешнее положение весьма неоднозначно… с одной стороны недавний заговор, который имел место быть.
- Он не удался.
- Во многом благодаря упрямству некоторых личностей… и да, пожалуй, сие пойдет на пользу. Брак вашей дочери был заключен. И оспаривать его не рискнут. Тем паче, сколь знаю, молодому Диксону слово было дано, а при всей сложности характера Его императорское Величество держит слово. Всегда.
- Он будет зол.
- Несомненно, но… мне кажется, вы недооцениваете его. Весьма недооцениваете.
Эдди слушал. И не понимал. Наверное, матушка объяснит все позже, а пока ему надо сидеть и улыбаться, правда не так, чтобы старика напугать. Все же в возрасте человек, да…
- В таком случае…
- Я оставлю документы. И распоряжения отданы. Дом… вы уверены, что вам нужен именно тот?
- Вполне.
- Он довольно стар. И пусть его поддерживали в должном состоянии, но все-таки… расположение. Не самое удобное, да…
- Сад? Сохранился?
- Вполне.
- Тогда хорошо.
- И сад, и беседка… помнится, вы любили там читать. А ваша тетушка все повторяла, что книги до добра не доведут.
- И оказалась права.
- Как сказать, как сказать, - старик поднялся. – У каждого своя судьба. И не нам решать. Вы хотя бы попытались стать счастливой.
- Не вышло.
- А могло бы и получиться… шанс был. У всех был шанс. Кто-то использовал, а кто-то… счел, что долг превыше. И в итоге снова же не был счастлив. Но это все философия, не более того… а сейчас, простите. Документы я оставлю. Поверенного пришлю. Хороший мальчик.
- Ваш…
- Внук, да… внук… появился уже после того, как вы… отчасти он и девочки примиряют меня с моей жизнью. Так что… выбросите из головы всякие глупости. Мы все чем-то жертвуем. И не всегда это имеет смысл. А сын у вас хороший, да… думаю, общество оценит.
Эдди фыркнул, не сдержался.
- Главное, учтите, молодой человек, - старик прищурился. А глаза у него и вправду седые, такие случаются у людей, многое переживших. – Рады вам не будут, но вот использовать… использовать постараются. Да. А потому, если уж не сочтете за труд принять совет старого, но еще не впавшего в детство человека…
- Сочту за честь.
- …избегайте общества юных прелестниц.
- Почему?
- Опасные существа. Самые опасные из известных мне.
И ушел.
Неспешно. Опираясь на тонкую тросточку, что выглядела несерьезною, но вот сила, её окутывавшая, намекала, что тросточка сия имеет свои секреты.
Как и молчаливое сопровождение.
- Стало быть, дом… - осторожно заметил Эдди.
На столе осталась кожаная папка с серебряными уголками. Выглядела она весьма солидно, но внутрь заглядывать не хотелось.
Категорически.
- Все-таки отель – это не то. Согласись, дорогой.
- Матушка…
- Этот дом оставила мне моя тетушка. Именно мне.
- Та, что не любила книги?
- Отчего же, любила. Только иные. Жизнеописания святых. Мне они казались такими мрачными… сплошное преодоление и духовный подвиг. Моя тетушка рано вышла замуж. И брак её был не слишком удачен. Во всяком случае, она как-то обмолвилась, что супруг её умер раньше, чем она дозрела до мысли об избавлении от супружеской связи иным способом.
Эдди приподнял бровь.
- Нет, нет, дорогой… тебе пора научиться думать о людях хорошо.
- А этому можно научиться?
- Научиться можно всему. Было бы желание. Она подумывала уйти в монастырь. Отчасти поэтому я и… я в монастырь не хотела. Я часто бывала у тетушки. Её считали в достаточной мере благоразумной и набожной, чтобы одобрять эти визиты. А я… там я была счастлива. Тетушка не привечала гостей. У нее был тихий дом. И довольно свободные порядки. Во всяком случае, никто не требовал переодеваться три раза в день.
- Зачем?
- К завтраку. Обеду. И ужину. А есть еще визиты. И прогулки. Посещения… ты не представляешь, насколько это утомительно.
- Мне глянуть? – Эдди все-таки подвинул папку к себе. – Дом?
- Да. Было бы неплохо. Мне здесь не нравится, - это признание далось матушке не сразу. – Мне казалось, что… все будет иначе. Что стоит вернуться, и я снова стану прежней. Хотя, конечно, в моем возрасте пора бы уже избавиться от иллюзий. Прежней я не стану. Но может, это и к лучшему… Иди. Нет, погоди… там должна быть чековая книжка. Пока сумма не так, чтобы велика, но на первое время хватит. А потом… ты не получал писем от Милисенты?
- Нет.
Эдди папку открыл.
Бумаги. Как же он, мать его, ненавидел бумаги. Не все, но такие вот, с гербами, завитушками, заполненные мелким аккуратным почерком. И наверняка выписано все туманно, так, чтоб с первого раза не понять. И со второго тоже.
- Я сегодня наведаюсь.
- Не спеши, - матушка разом успокоилась, а ведь визит этого старика заставил её нервничать. И вовсе не потому, что не рада она была его видеть.
Рада.
Безусловно.
- Думаешь, мне не обрадуются?
- Смотря кто, - матушка поглядела в недопитый чай. – Чарльз – хороший мальчик. Но мужчины порой бывают весьма слепы, особенно в отношении тех, кого любят.
- Что-то я не понимаю.
- Он любит Милли. Но он любит и сестру. И мать.
- А они как раз… - Эдди кивнул. – Были не в восторге.
Особенно матушка. У неё там, на лице, все написано было. И восторг, и прочие чувства.
- Именно.
- Но тогда…
- Тогда надо быть рядом, Эдди. Просто быть рядом. И дать возможность ей самой… ты хороший сын. И хороший брат. Пожалуй, чересчур хороший…
- Это плохо?
- Иногда. Сейчас… сложный момент. Милисента ведь почти никогда не оставалась одна. Проблемы? Ты их решал. Всегда. И опекал. И приглядывал. Но так не может продолжаться вечно.
- Почему?
- Хотя бы потому, что у тебя своя жизнь.
- Мама…
- Своя, Эдди. Ты рано или поздно, но тоже заведешь семью. Или, если не захочешь, то займешься чем-нибудь… ты, кажется, хотел открыть мастерскую? Вот и откроешь. Или нет. Агентство? Да и просто… не уверена, что ты сможешь выжить здесь. Тебе ведь плохо.
- Не настолько, чтобы сбежать, - проворчал Эдди. – Город. Слишком большой. Шумный. Людей много. Силы много.
Да и глядят на него… вон, вчера полисмен пристал, шел за Эдди до самого отеля, а потом еще со швейцаром разговаривал, явно выясняя, кто он таков и что в приличном месте делает.
- Именно. Но ты не уедешь, пока не убедишься, что с Милисентой все в порядке. А с ней не будет все в порядке, пока она не научится жить сама.
- Как-то это…
- Жестоко? – матушка провела пальцем по краю чашки. – Возможно. И… все-таки. Сейчас ей надо решить, чего она хочет. От семьи. От жизни. От мужа… ей надо научиться отстаивать свои интересы, причем без револьвера и членовредительства!
- Это сложно.
- А никто и не говорил, что будет просто. Насколько я успела понять, характер у леди Диксон непростой. Но все же говорят о ней с уважением, а значит, человек она по сути хороший. И сыну желает исключительно добра. Только… представления о добре у них могут различаться.
- А если… - Эдди замялся. – Если у неё не получится?
Матушка вздохнула.
- Дом моей тетушки, может, и не так, чтобы велик, но места в нем хватит всем. Да и в мастерской Милисента пригодится. Если ты решишь её открыть. Но я все-таки надеюсь, что им удастся найти общий язык.