Глава 7 О разбитых надеждах и коварных обманщиках

Эва писала письмо.

Аккуратно. Старательно выводя каждую букву.

«Дорогая матушка…»

Матушка, несомненно, расстроится. Хотя, конечно, о том, что с Эвой случилось, уже известно, поэтому она и будет в расстройстве. И как понять, расстроится ли она сильнее или, наоборот, обрадуется?

Хотелось бы верить, но…

«…сим посланием спешу уверить вас, что пребываю в добром здравии».

Эва чихнула, хорошо, хоть перо успела отложить, а то бы брызги остались. У нее всегда с чистописанием не ладилось, и вот ныне поспешила, а потому последние буквы слились в одну, нечитаемую.

Ничего.

Матушка Гри заверила, что письмо доставят ныне же. А уже завтра, если родители Эвы возместят затраты, то и Эва воссоединится с ними.

Разве не чудесно?

Сердце билось быстрее. И Эва покусала губы.

«Мне несказанно жаль, что я своим своеволием доставила вам столько неприятностей. Я стала жертвой подлого предательства и спаслась от участи, которая хуже смерти, лишь чудом».

Эва, правда, не была уверена, что жизнь со Стефано и вправду хуже смерти, но в книгах упоминали о чем-то подобном.

Так пусть будет.

И матушка опять же… может, обеспокоится и потом не станет сильно ругать.

Нет, станет, конечно.

И сляжет с мигренью. А как встанет, так и запрет Эву в поместье на месяц. Или даже на два. С молитвенником и рукоделием. Пускай. Сейчас Эва была согласна и на такое.

- Ты не пыхай, - пробурчала Кэти.

Она устроилась в углу комнаты, забравшись на кресло с ногами и завернувшись в какой-то вовсе уж необъятный платок грязно-серого цвета. В полутьме поблескивали глаза, а лицо Кэти почти и не различить было.

- Пиши давай.

- Я подбираю слова, - сказала Эва со вздохом. – Не подбираются.

- Так ты так пиши. Чего подбирать. Как оно есть. Гоните, матушка, деньгу, пока вашей любимой доченьку не похужело, - это Кэти произнесла мерзким блеющим голосочком.

Эва не так разговаривает!

Совершенно даже непохоже!

Но Эва поджала губы и склонилась над листом.

«Меня спасли люди, которые, однако… - и опять задумалась. Вот как сказать, что им нужны деньги? Тогда это уже не спасение выходит. - …однако понесли убытки. А потому для моего возвращения необходимо возместить их в полной мере».

Кажется, так.

Теперь поставить сумму… пять тысяч.

Это много.

Очень много. Но ведь у отца найдутся? Он не пожалеет… он матушке на день рождения поднес ожерелье с топазами, и матушка говорила, что то стоило больше двух тысяч. Две тысячи – это получается, что за Эву два ожерелья просят.

У матушки их много.

И у самой Эвы тоже драгоценности имеются.

- Написала? – Кэти выползла из кресла. – Тогда шуруй обратнова.

- Там холодно, - Эва протянула лист, на котором поставила свою размашистую подпись. – Я замерзла. А если заболею?

- Станешь должна больше, - Кэти на лист посмотрела, но как-то так, что стало ясно – читать она не умеет. – Целитель обходится дорого.

Эва поднялась.

Возражать?

Сопротивляться? Нельзя. Тогда её не просто запрут, могут и на цепь посадить. Конечно, они вроде бы договорились с матушкой Гри, но… мало ли.

И вниз Эва спускалась спокойно. Благо, бульон вернул силы, и пусть Эву еще слегка покачивало, но не настолько, чтобы потребовалась посторонняя помощь.

Дверь заперли.

Правда, ненадолго. Скоро Кэти вернулась с толстым одеялом, которое пестрело пятнами, но Эва согласна была и на такое, и еще платком.

- На от. Неженка.

- Спасибо, - искренне поблагодарила Эва, а Кэти только фыркнула. И снова ушла, правда, чтобы в очередной раз вернуться. И принесла она поднос с миской каши, высоким кувшином, от которого пахло травами и еще чем-то кислым.

- На от. Ешь. А то тощая совсем. И без сисек. Без сисек клиент плохо идет. А нет клиента, нет и деньжат.

Эва кивнула, опасаясь уточнить, какой именно клиент должен быть. Точнее… она догадывалась, но догадка эта была слишком ужасна, чтобы в нее поверить.

Дверь Кэти заперла.

А Эва… Эва села есть. Есть ведь хотелось, причем настолько, что темная, вареная на воде овсянка, показалась неимоверно вкусной. А вот от компота закружилась голова и… и кажется, она снова скользнула в сон. Точнее скользнуло тело, дух же остался.

Рядом.

Он и видел, как отворилась дверь, пропуская Кэти. И та, обшарив Эву – что она надеялась найти? – затолкала её на лежанку. Сверху Кэти набросила платок, а уж потом накрыла одеялом.

Постояла.

Вздохнула.

И забрала поднос.

Эва двинулась следом. Что её еще делать? Кажется, что-то подлили в компот, но если и травы, то другие.

- Спит? – Матушка Гри ждала наверху. И эта комната разительно отличалась от прочих. Она была невелика. И светла. Горел камин, и кресло Матушки Гри стояло столь близко к нему, что это было просто-напросто небезопасно.

Сияли свечи.

И зеркало притаилось в углу.

Изящная мебель.

Обои в темно-зеленую, по последней моде, полоску.

- Да, Матушка.

- Все съела?

- Да, Матушка. И выпила.

- Вот и отлично. Утром дашь ей напиться. Выведи погулять. Вроде девица не совсем безголовая, пусть разомнется, а то сама знаешь, взаперти они хиреют.

- Хорошо.

- Садись, - Матушка указала на кресло. – Письмо… найди мальчишку, только толкового, пусть отнесет. Она сказала, куда?

- Да.

- Замечательно. За мальчишкой пусть Шнырь приглядит. И за домом тоже. Посмотрим, так ли она нужна…

- Думаете… - робко поинтересовалась Кэти.

- Спину выпрями. И следи за осанкой. Опять корсет не надела?

- Он давит!

- Он фигуру выправляет. Иногда нужно уметь терпеть неудобства, - странно, что говорила она точь-в-точь, как матушка. – Если и вправду надеешься открыть свое дело, научись преподносить себя. В тебе должны видеть не поднявшуюся шлюху, а леди.

- Леди? – Кэти издала хриплый смешок. – Да какая из меня, на хрен, леди?

- Пока и вправду никакая, - легко согласилась Матушка Гри. – Бери пример с девчонки. Уехать с любимым, чтобы очнуться непонятно где, узнать о предательстве… и бровью не повела. Ни слез, ни истерики… истинная леди. Сдержанность и достоинство.

Эва вздохнула.

Наверное, матушка могла бы порадоваться. Все-таки её воспитание дало свои плоды, но… что-то подсказывало, что не порадуется.

- Дура она просто, - возразила Кэти. – И не сообразила пока, во что вляпалась. А вы… отпустите?

- Глупости не говори. Редкий товар. Этот идиот сам не понял, что ему попало в руки… нет, но деньги лишними не будут.

Услышанное заставило Эву окаменеть.

Как так?!

Они ведь договорились!

- Не вздумай сболтнуть лишнего, - спохватилась Матушка Гри. – Пусть девчонка думает, что семья её с выкупом затягивает. А пока – пусть ест, гуляет. В целом она здорова, но цвет лица надо подправить, больно бледная.

- И долго…

- Весточки я уже разослала. Думаю, недели хватит. Там устроим встречу с… действительно достойными людьми.

- А ей чего скажем?

- Скажем, что семья от нее отказалась. И что она должна мне денег.

Сволочи!

- А поверит?

- Куда ей деваться, - Матушке Гри, кажется, было все одно. – Главное, чтоб сейчас не дергалась, а потом уже пусть хозяин за ней и приглядывает.

Хозяин?

Какой хозяин… и что делать Эве?

А что она может сделать?! Закричать… только крик призрака разбился о запертые стены.

Нет. Это… это не выход. Тогда в чем выход. Надо… надо снова… нет, нет, нет… Тори ведь тогда, когда попробовала… она не вернулась. И сама Эва… с ней ведь тоже может произойти… и… сейчас подходящее время.

Тело спит.

А если… если Эва все-таки не вернется? Если то, что случилось с Тори, повторится? То… то, возможно, это и к лучшему. Тело останется. И ему будет совершенно безразлично, что с ним сделает Матушка Гри. А так…

Спокойно. Надо успокоиться. И думать. Правда, думать у Эвы никогда не выходило, точнее, она если и думала, то не так, не правильно. Но сейчас она постарается. Надо… надо что-то сделать.

Как-то.

Что? И как?

Брат должен был бы уже вернуться.

Берти всегда относился к Эве… хорошо. Пожалуй. Он, конечно, как отец, всегда занят, но когда нет, он… надо все-таки успокоиться.

Это важно.

Прежде всего успокоиться. Но как, если внутри все кипит? Ничего. Вдох и выдох. Призраки тоже умеют дышать. Во всяком случае, Эва помнила, как это делается. И досчитать до десяти. Лучше до дюжины. Дюжина яиц стоит пенни, пара фунтов муки – еще один, сколько можно испечь пирогов? И по чем продавать их на благотворительной ярмарке, чтобы это не принесло убытка.

Глупая задача.

Для пирогов муки и яиц мало, надобны еще сахар, соль, молоко и дрожжи, не говоря уже об изюме с орехами, которые хорошо бы вымочить в крепком бренди. Так, кажется, получается. Задачи по хозяйству всегда приводили Эву в ужас, но оказалось, что настоящий ужас куда ужаснее. Теперь… теперь в тело.

Соединиться.

Но не позволить себе уснуть. Точнее надо уснуть, но сохранив во сне разум. Как… это было так давно. И она уже почти забыла, насколько ярок тот, иной мир.

Надо помнить, что он не настоящий.

И… и он больше, чем просто сон.

Во сне она сидела у окна и вышивала. Еще одно утомительное занятие, которое Эва терпеть не могла.

- Какая красота получается, - Тори взмахнула руками, и широкие рукава её платья взметнулись, словно крылья. Она была в бирюзовом. Ей очень к лицу этот цвет.

И… и неправда.

Тори давно забыла, как улыбаться. Взгляд её рассеян, на лице застыло одно и то же, слегка удивленное выражение.

- Тебя нет.

- Я есть, глупая, - Тори крутанулась, и пышные юбки взлетели. А платье на ней то самое, как… как в тот день. Первое взрослое, длиной в пол. И никаких панталончиков, которые бы выглядывали.

Муслин.

Кружевная отделка.

И крохотные серебряные пуговицы.

- Ты не вернулась.

- А ты сбежала, но я знала, что рано или поздно мы встретимся. Я так рада! Я так по тебе скучала, - Тори протянула руки. – Обними же.

- Нет, - Эва отступила и покачала головой. – Это не ты. Ты… заблудилась.

- Глупости. Я просто не захотела возвращаться и все. Зачем?

- Там жизнь.

- И здесь тоже! Оглянись! Смотри… - взмах рукой и комната, очертания которой и без того были смутными, как это случается во сне, исчезла.

Луг.

Тот самый, из детства.

Синяя нить реки. Цветы. Запах их тяжелый, и это заставляет отступать. Во снах запахи – редкость. А тут… и Тори кружится, превращаясь в себя, прежнюю.

- Здесь лучше, чем там! Знаешь, почему?

- Нет.

Надо… надо уйти. Куда? Как вырваться из сна, если он становится реальностью. Не верить. Просто не верить. И… и Эва сюда пришла не просто так. Ей помощь нужна.

- Потому что здесь все так, как я хочу! Смотри!

- Девочки… - матушка шла по лугу, и ветер тянул юбки её легкого платья. Дрожали ленточки на шляпке, которую матушка придерживала одной рукой. – Идемте. Мороженое тает…

Мороженое?

- Берти все съест.

- Не съест, - шепнула Тори. – Я ему не позволю! Это ведь мой сон.

- Нет, - Эва покачала головой. – Это мой сон.

- Он может стать общим. В конце концов, что тебя ждет? Да, может статься, за тебя все-таки заплатят, но не факт…

Не слушать.

Но не получается.

- Ты ведь сбежала из дому. Опозорила и себя, и семью. О побеге узнают. Даже если попытаться скрыть, все равно узнают. Есть ведь слуги, а они не будут молчать. Так что скоро о твоем поступке заговорят все. Все-все, Эва! – это она прошептала на самое ухо. – И что тогда? Замуж? Кому ты после всего нужна?!

Обида закипала внутри.

Эва не виновата, что… что все так.

- Ты стала здесь злой.

- Нет. Это ты всегда была слишком добренькой. А на самом деле им проще тебя похоронить. Раз и нету. Или запереть где-нибудь. Где они заперли меня? В поместье? Так и с тобой сделают. Чтобы приличий не нарушать. А в моем мире… они будут нас любить! Всегда! Что бы ни случилось!

- Но это ведь неправда!

- Пока ты в нее не поверишь. А когда поверишь, будет правдой. Так что, Эва, дорогая, выхода у тебя нет… тебя продадут. Возьмут и продадут. Как лошадь. А дальше что? Что с тобой сделают? Знаешь? Хочешь расскажу?

- Откуда ты…

- Во снах людей столько всего, - она села на качели и легко оттолкнулась ногой. – Жаль, что я не до всех могу дотянуться. До тебя могу.

- Вернись.

- Зачем? Чтобы матушка опять приставила ко мне гувернантку? Чтобы мучить себя чистописанием? Или составлением букетов? Чтобы слушать о долге? О том, как я должна себя вести? И выйти замуж за того, на кого укажут? А потом променять одну клетку на другую? Не от этого ли ты бежала, Эва.

- Я… я просто влюбилась.

- Нам нельзя влюбляться. Тебя ведь предупреждали.

Да. Предупреждали. Но… но никто не говорил, что невлюбляться так сложно!

- Себе хоть не ври. Любовь не при чем. Тебе просто надоела та жизнь. Я тебе предлагаю новую. Совершенно иную! Такую, в которой ты будешь счастлива! Всегда! Каждое мгновенье!

Ложь.

- А врать ты так и не научилась, - и Эва сделала единственное, что могла, стерла этот сон.

И… дальше что?

Назад? В тело?

Тогда… тогда и вправду все зря. Нет. Она не отступит. И страшно. Безумно страшно. Тори сошла с ума? Или это не Тори? Это разум играет в игры? Тори не вернулась, но… но это не значит, что именно её Эва и встретила.

Думай.

Думай же. Не о любви. О спасении. Нужно дотянуться до… до брата. Он ведь приехал, так? И должен быть… в городе должен быть. Где? Дом.

Их городской дом.

Эва год уже там не была, но представила его себе таким, каким помнила. Серое мрачное строение в готическом стиле. Высокая ограда. Каменные чудовища на карнизах. Матушкины петунии, которыми она пыталась хоть как-то развеять поселившуюся в доме черноту.

Холл.

Пустой и гулкий.

- Бертрам! – Эва чувствовала себя ничтожно мелкой. И голос её тонул в пустоте, только где-то там, в темных глубинах дома, отозвалось эхо:

- Трам, трам…

Надо подняться. Лестница выглядит бесконечной, но это ложь. Это… это сон Эвы! И если повезет, то не только её. Шаг. И она на вершине. Что ж, получается. Теперь надо найти…

Матушка.

- Боги, за что мне это! – матушка в гостиной, она полулежит в кресле, прижимая ко лбу белое полотенце. Наверняка, то пропитано ароматными маслами. – Как она могла?! Как могла так с нами поступить.

- Хватит, мама, - а Бертрам изменился.

Загорел? Не сказать, чтобы сильно. Он все равно остался бледным и… и все равно изменился, хотя не понять, как именно.

- В том, что случилось, наша вина. Мы не смогли её защитить.

- Сложно защитить от дурости.

Бертрам покачал головой. Но говорить ничего не стал. Он задумался, уставившись в окно. Но за окном клубилось что-то серое.

- Бертрам!

- Я послал в банк. Деньги будут, но…

- Когда она вернется, я её выпорю!

- Если, - тихо произнес он.

- Что?

- Они не всегда возвращаются, мама… я видел. Ты… ты просто не понимаешь пока, как часто они не возвращаются.

- Твоя невеста, - эти слова матушка почти выплюнула. – Негодная девчонка…

- Которая просто поверила в любовь. Да и та любовь… её внушили. А теперь она мертва.

- Мне… жаль.

Маме не было жаль. Но разве это имеет значение.

- Сейчас главное, чтобы Эва вернулась.

Нет! Её не вернут! Обманут!

Их всех обманут!

Но на душе все равно тепло. Эву не бросают. Эва нужна своей семье. Пусть даже и опозоренная. А…

- Бертрам! – она вложила в этот крик все силы. Но брат даже не дрогнул. Да и… это сон? Или правда? Или… или изнанка мира, о которой предупреждала бабушка?

- Я поработаю с деньгами, - он повернулся к матушке. – Иди. Отдыхай. Объяви, что Эва заболела.

- Не поможет. Кто-то все равно проболтается.

- Тебе ли не знать, что болтовня без доказательств ничего не стоит. Да и сейчас найдется о чем поговорить. Император пока знает не все, но… того, что Диксон привез с собой хватит, чтобы всколыхнуть это болото. Про Эву и не вспомнят. Если она вернется.

Он стиснул кулак, и вокруг полыхнуло темное марево.

- Берт!

- Извини, мама. Я… мне нужно побыть наедине. Подумать. И когда придут из банка, отправь ко мне.

Матушка молча поднялась. Она никогда не возражала отцу, когда он пребывал в том неспокойном состоянии, которое позволяло дару раскрыться.

- И еще… я жду одного человека. Точнее не совсем человека, но он разбирается в делах подобного рода. Предупреди, чтобы Венцель его не завернул.

Когда матушка вышла, Бертрам закрыл лицо руками.

- Что же ты натворила, Эва…

Эва вздохнула.

Ей было жаль.

Очень.