Глава 7

– Люб, – Святов притормозил одну из медсестер. – Этот мужик, кто ему звонил?

Женщина нахмурилась, глядя на мужчину, на которого ей указывал один из лучших хирургов их больницы. А Святов ждал, пока она вспомнит. Уж очень сильно ему хотелось знать, насколько этот муж девушки, которую он сбил, адекватен. Ему показалось, что не совсем. И реакция ее была крайне говорящая. Как и то, что она посреди ночи, аккурат перед праздником оказалась не у себя дома, а на улице, еще и с ребенком.

Святов понимал, что все люди разные. Уж ему-то не знать, какими они бывают, странно. Герман знал. И о предательствах, и о разделах имущества, стоило только какой-нибудь родственнице не пережить операцию, и о лицемерии. Столько всего Святов насмотрелся в стенах этой больницы, что уже отрастил толстую шкуру и прекратил удивляться.

Но в этот раз его что-то кольнуло. То ли загнанный взгляд девушки, то ли ее страх, который он почувствовал даже стоя на расстоянии нескольких метров.

Он бы ни за что не отпустил своего ребенка на улицу в преддверии Нового года. Неважно, под каким предлогом. И мысли о том, что именно так погибла его семья, оказавшись на улице, он гнал прочь. Потому что это было совершенно другое. Его Аня редко его слушалась и часто любила делать ему сюрпризы. А еще она его не боялась. А вот эта Аня уж очень сильно боялась своего мужа. И Герман хотел выяснить, почему.

– Так это… Светлова вроде бы. Она за обзвоны родственников обычно отвечает.

– Ага, спасибо.

– Случилось чего, Герман Львович?

– Ничего. Проверить кое-что хочу.

Люба кивнула и упорхнула по своим делам. У нее сегодня достаточно пациентов. В преддверии Нового года только больница остается тем местом, где никогда нет отдыха. И как бы персонал не старался настроить праздничную атмосферу, все равно чувствовалось, что пациенты никогда не закончатся. Более того, их становилось больше. Кто-то порезал палец, кто-то неудачно притронулся к гирлянде и его ударило током, кто-то у двенадцати уже успел выпить лишнего. Так что Любе некогда было стоять рядом со Святовым.

А Герману нетерпелось узнать у Инны Светловой хоть что-то о том, кому она звонила. Подошли бы любые детали или сказанные фразы. Но Инна, к сожалению, ничего не сказала, кроме того, что ей ответили и сказали, что приедут.

– И что, никаких эмоций? – не выдержал Герман.

– Эмоций? Хм… а как я их черезе телефон-то увижу.

И правда – никак. Так что Герман решил подойти к мужу Ани самостоятельно. Поговорить с ним и составить о человеке предварительное мнение. Вдруг святов ошибся и он обычный мужик, выпивший перед праздником. Святов бы и сам сейчас был в говно. Но его держала на плаву ответственность. Как бы он не хотел залить свое горе, а несколько часов назад он едва не отправил на тот свет молодую женщину и ребенка. Тут все личные проблемы отходят на второй план.

– Простите, – он притормозил мужчину. – Нам нужно поговорить. Как я могу к вам обращаться?

– Ну, Рома, – развернувшись, произнес тот.

– Я хотел сказать, что после выписки вашей жене потребуется уход. Постельный режим, специальная диета, и… помощь, – сказал Святов, тщательно следя за реакцией Ромы. – Я рекомендую, чтобы кто-то был рядом с ней.

Рома прищурился. Его явно не радовала перспектива стать сиделкой на ближайшие несколько недель.

– В чем помощь-то? – нахмурился. – Она взрослая баба, руки ноги есть. Целые.

Святов почувствовал, как закипает. И все же ему пришлось сдержаться. Благо, он столько родственников пациентов повидал, что был готов и к такому.

– Мне нужно знать, как вы провели время перед тем, как она оказалась на улице, – аккуратно произнес Святов, внимательно следя за реакцией собеседника.

Рома на мгновение замялся, будто не хотел говорить.

– Да просто праздновали, – отрезал он, избегая взгляда. – Она всегда была слишком независимой, не слушалась меня. Вот и ушла.

Не слушалась. Была независимой. Ну, понятно все. Единственное, что Святову было непонятно, почему женщины живут с такими мужиками. Родителей-тиранов еще хоть как-то можно было понять, но это… Это что? Жалость, больная любовь или зависимость? Или же та самая пресловутая “Лишь бы какой мужик”.

– И все?

Конечно, Герман заметил метания Ромы. Обратил внимание на излишнюю нервозность и словно злость за такие откровенные расспросы. И продолжил давить дальше, уже совершенно ничего не теряя.

– И что, она просто так ушла? В ночь, с ребенком? И вы не знаете, куда?

– На что вы намекаете? – Рома тут же встал в стойку.

Вскинул голову, нахмурился и вкрадчиво поинтересовался:

– Что я ее выгнал, хотите сказать?

– Я всего лишь хочу понять, как она оказалась на улице в такую погоду.

– Вот у нее и спросите, – отчеканил Рома. – Она в сознании, говорить может. Не забыла же, – усмехнулся.

И вот тут Герману четко стало понятно, что он ничего не узнает. Точнее, что узнает, все будет неправдой. Потому что этот орангутанг в теле мужчины наверняка запугал свою жену так, что та и слова кривого о муже не скажет.

– Если это все, то всего доброго.

Развернувшись, Рома пошел к выходу, а Герман остановил Женю, которую сегодня видел в кабинете, где они обычно хранили личные вещи пациентов. Кажется, она их принимала.

– Жень, этот мужчина, – он указал Роме в спину, – приходил сегодня за вещами?

– В синей куртке?

– Да.

– Приходил. Но вещи он не забрал. Только кошелек из сумки пациентки.

– Кошелек?

– Ну, да. Посмотрел его содержимое и забрал.

– Там были деньги, не видела?

– Были. Мелкие купюры и банковская карта. Я думала, он все вещи заберет, но он все оставил.

– Понял. Не заметила ли ты что-то странного?

– В его поведении? – Женя задумалась. – Пожалуй, он был нервным и недовольным. Озирался по сторонам, будто за ним гонятся.

– Понял. Спасибо, Жень.

– Да не за что… – она стыдливо опустила глаза, а затем спросила: – Герман Львович, вы… здесь сегодня?

Конечно, все без исключения прекрасно знали, что Святов сейчас должен быть дома. Оплакивать жену и сына. Но он оставался в больнице. Впервые за столько лет он в новогоднюю ночь не поехал домой. Точнее, не доехал. Когда Женя спросила, Герман впервые задумался, что он чувствует, находясь здесь? Разочарование? Желание незамедлительно вернуться? И чем больше Святов прислушивался к себе, тем больше он убеждался, что этих чувств нет. Но какие остались, он пока понять не мог.