Глава 32.

Захар.

Какие-то секунды промедления — и все могло сложиться иначе. Она могла выжить. Тяжесть этого знания подкатывает к горлу, колючей проволокой врезается в ткани, срастаясь с ними, становясь симбиозом из вины, ответственности и сожаления.

Гордей с Васнецовым-старшим и элитным спецназом в связке с моими бойцами зачистили всех, кто был причастен к убийствам в клубе, похищениям, кто держал нас на мушке в этой затхлой комнате с въевшимся под кожу запахом сварки. Гордей лично расправился с женой, прострелив ей сначала руку, а потом вывез ее за город, чтобы сделать это один на один.

Они не успели. Я слишком быстро сделал свой выбор, испугавшись за дочь и поверив, что после счета “три” уже будет поздно. Дочь стоит рядом. Как никогда чужая. Внешне абсолютно безразличная к горю: не причитает, не плачет, не говорит об этом. И это страшнее любой другой естественной реакции. Лучше бы падала наземь, рыдала, стенала, крушила все вокруг. Но не так. Лиза дышит, моргает, ходит, но будто ее больше нет, будто сраженная одним на двоих выстрелом, вместе с матерью. Мне говорят, что так бывает, что это пройдет, такая защитная форма психики справиться с болью — отрешение.

Когда Настю в белом кружевном платье невесты, лежащую в бело-сиреневых живых цветах опускают в землю в коробе из вишневого дерева, Настя обожала вишню, Лиза так и не шевелится. Ни стона. Ни слезы.

Наклоняюсь и зачерпываю сырую землю. Вкладываю в холодную дрожащую ладонь дочери, но вместо того, чтобы бросить ее на деревянную крышку, как предписывают поминальные традиции, она сжимает землю до состояния комка и роняет у своих ног. Отворачивается, идет прочь. Она не может смириться с уходом матери. Отказывается прощаться. Хоть и последнее, что видели ее глаза — надругательство, избиение и жестокое убийство. Делаю шаг за ней, но кто-то тянет меня за рукав.

— Оставь ее. Дай ей немного побыть одной, — Варя гладит меня по плечу.

Я поднимаю взгляд на ее лицо. Появившиеся заломы кожи на лбу и возле глаз, от пазух носа до кончиков губ делают ее старше лет на десять. Скорбь окрасила любимое лицо в сероватый оттенок, который не может спрятать и жирный слой косметики, с которым ей помогала Даша.

Настя погибла. Варя и Лиза выжили. Но мы все потеряли часть себя, своей души, пойманные в капкан моего прошлого. Я всех подвел. И я не знаю, как помочь моим девочкам оправиться, вернуться к жизни.

— Ты ни в чем не виноват. Она бы убила нас всех, кого бы ты ни выбрал. Ты же знаешь? — Варя в сотый раз говорит одно и то же, но мне не легче.

Варя не обвиняла в предательстве, не требовала каких-либо объяснений, смиренно приняв мой “выбор не в ее пользу” и осталась рядом, несмотря ни на что.

Гордей не пришел на похороны. Он перестал выходить на связь, взяв недельный отпуск. Одному богу известно, через что он прошел и как будет с этим жить. Как только прошла дезориентация от слезоточивого газа, я лично хотел избавиться от Саши. Таким мразям не место даже в тюрьме. Естественно, я бы избавил друга от подробностей и отправил ее в ад не на его глазах. Но он предпочел другое:

— Я сам, — сказал как отрезал.

— Гордей, я бы никогда ничего не сделала тебе или дочке. Только ему. Он должен был ответить! Он убил моего нерожденного ребенка! — Саша с раненной рукой, из которой лилась и лилась кровь, валялась у него в ногах, когда он избавлял меня от веревок. — Давай уедем. Втроем. Туда, где он нас не достанет. Я люблю тебя… Я бы не тронула Варю, Лизу, только его…

— Ребята, самоуправство не выход. Ее посадят. Я прослежу, чтобы надолго, — настаивает на законном исходе для преступницы Борис Васнецов, отец Вари, который уже освободил дочь и передал подъехавшему Герману, чтобы он вывел ее и осмотрел. — Свидетелей много. Ни она, ни Петров не отмажутся, это я вам обещаю.

— Гордей, не отдавай меня им! Они убьют меня в тюрьме! Я знаю, как это делается! Я же мать твоего ребенка, — она продолжала цепляться за его ноги.

Когда мы оба встали и повернулись к ней, Гордей похлопал меня по плечу, кивнув в сторону тела Насти и сидящей у него Лизы. Дочка держала мать за руку и покачивалась как в трансе.

— У моего ребенка нет матери. Пропала без вести, — ответил преданный собственной женой Романов Васнецову и поволок Сашу за волосы к выходу. — Я сам избавлюсь от нее, — это он уже сказал мне, шевеля одними губами, лицо стало безжизненной маской. — Иди к дочери. Ты ей нужен.

И вот сегодня, после похорон бывшей жены, мы едем на выписку Вариной младшей сестры из родильного дома. Марьяна родила дочку на неделю раньше, и это спасло ее от смертельной рулетки Саши, ведь она звала ее в тот трагический день на вечеринку “устроить сюрприз для Вари”.

Одному богу известно, что Саша задумала и как использовала бы беременную девушку в своих психологических манипуляциях с летальным уклоном. Малышка своим рождением спасла себя и маму от опасности. Ее назвали Анной.

Варя говорит, что имя выбрано не случайно, что оно часть имени Марьяны. Я ей верю. Анна. Так звали Настю в ее новой тайной жизни. И теперь это имя носит маленькая девочка, рожденная в день, когда моей бывшей жены не стало.

Жизнь — сложная штука. Она плетет такие тонкие, едва уловимые нити между жизнями близких тебе людей, связывая прошлое, настоящее и будущее. Стирает грань между концом и началом. Забирает и дает одновременно.

Каким-то образом Варя уговорила Лизу поехать с нами. Она просит больше не называть ее Соней, настаивает на Лизе. С чем связано такое решение, не объясняет. Правильно ли это, не знаю, ведь она всю жизнь считала себя Соней, но в глубине души я рад. Моя Лиза снова будет Лизой.

Дочка отказалась жить с нами и ночует в квартире бабушки, где жила в последнее время с с матерью. Варя настояла на психологе для Лизы, зная по себе, как сильно травмирующий опыт влияет на всю дальнейшую жизнь. Пока мы остановились на ежедневных сеансах, Лиза не против. Она вообще слишком послушна, кроме выбора места проживания, пассивна, безэмоциональна. Не плачет. И это, как говорит ее специалист, признак того, что она замкнулась в себе и не дает выйти чувствам наружу, отказывается их проживать. И еще она стала странно краситься. Жирная черная подводка вокруг глаз делает их карикатурно мультяшными, а искусственный белый тон на лице похож на известку, которой белят потолки, и он скрывает естественный цвет ее кожи.

Варя просит быть терпимее и позволить ей пусть таким странным способом справляться со своей болью. Я прислушиваюсь к ее советам, но все же продолжаю уговаривать Лизу перебраться к нам. А пока она отказывается, мы все свободное время от организации похорон и допросов полиции проводим вместе. Дочка практически не разговаривает, слабо идет на контакт, но мы хотя бы вместе.

Сама Варвара старается не говорить о недавних событиях, быть рядом со мной и Лизой, улыбаться и делать вид, что все хорошо. Но я-то вижу, как она вздрагивает от телефонных звонков, резких звуков и как подолгу смотрит в одну точку. А когда замечает мой взгляд, снова делает вид, что просто на минуту задумалась. И срочно занимает себя чем угодно, лишь бы не говорить о том, о чем нам нужно поговорить. О чем нам придется говорить. О моем выборе. О нашем будущем. Мы выжили, но так до конца и не прожили нашу трагедию, и это не дает нам жить в полную силу.

Сегодня, в последний день марта, впервые солнце чувствуется по-весеннему, а синее небо напоминает летнее. И даже ежедневный промозглый ветер берет выходной, как шутливо замечает Варя.

Марьяну встречает большая семья Васнецовых в полном составе и Мити со звучной фамилией Высоцкий. Даша тоже хотела приехать, но у нее заболела дочка, и она побоялась заразить молодую маму и малютку. Однако, именно она взялась за праздничную организацию выписки. Помогла найти фотографа и видеооператора, живую музыку и ростовых кукол из какого-то детского мультика, который я и не знаю. И даже доставку букетов для нас и родителей организовала. Вот такая у Вари подруга.

Я держу наготове автомобильное кресло, еще один подарок от Шишкиных. Хоть в комплекте с коляской и идет автокресло, я настоял на специализированном стационарном кресле для машины. Когда я штудировал интернет, на каком-то мамском форуме шла битва мнений о безопасной езде для детей на машинах, и еще тогда я решил: коляска три в одном с автолюлькой — это хорошо и удобно, но у моего ребенка будет все самое надежное. И у племянницы Вари тоже. У нашей племянницы.

Когда на крыльце роддома появляются супруги Высоцкие со свертком из детского коричневого одеяла на руках у отца семейства, музыканты начинают играть, а Варя со своей мамой взрывать хлопушки. Счастливый дед Борис первым бежит встречать внучку. А разноцветные пружины и конфетти окрашивают серую, не проснувшуюся от зимы улицу, во все цвета радуги.

Варя присоединяется к самому быстрому члену семьи, отцу, и торопится к растрогавшейся до слез сестре и обнимает сначала ее, и только потом поворачивается к Мите и осторожно приподнимает уголок одеяла, заглядывает внутрь. На этом моменте в груди что-то хрустит, разливается теплом. И надеждой, что мы справимся со всеми невзгодами, пока у нас есть самое главное — семья и близкие люди рядом.

Сам не замечаю, как вместе с Лизой оказываюсь рядом с молодыми родителями.

— Захар, Лиза, знакомьтесь, — взволнованно щебечет сквозь слезы Марьяна, стараясь не рассматривать “боевой” раскрас Лизы, за что я ей благодарен, — это Анюта. Принимайте в семью. Тетя Лиза, а ну-ка подержи малышку.

Не дожидаясь согласия от моей опешившей дочери, сестра Вари забирает дочь у мужа и кладет на руки Лизе сверток в коричневом одеяле, на котором я только сейчас замечаю мелкие белые кружки. Марьяна принимает цветы, обнимается с родственниками и подмигивает мужу. Тот понимающе кивает и делает шаг назад, оставляя меня, Варю и Лизу с малышкой.

— Аня, — шепчет дрогнувшим голосом Лиза и прижимает ребенка к груди, закрыв на несколько секунд глаза. Я жду, что она вот-вот расплачется, но нет. Ее ресницы дрожат, но когда она их поднимает, — глаза остаются сухими. Она будто разучилась плакать, чувствовать. — Папа, ее зовут Аня, как маму.

Мое сердце замирает. Она назвала меня папой. И впервые проявила хоть какие-то эмоции, кроме равнодушия. Смотрю в лицо дочери, готовясь ее утешать, и вижу первую после ухода Насти слабую, но улыбку.

— Такое нежное красивое имя, мне нравится, — обнимает Лизу Варя, положив ей голову на плечо. — Насте бы понравилось.

Варя своим неосторожным предположением ступает на опасную территорию, я внутренне весь подбираюсь, готовый что-то говорить, лишь бы успокоить дочь, но она, как ни странно, продолжает задумчиво улыбаться.

— Да, маме бы понравилось, — Лиза поднимает глаза к небу и, будто Настя может ее услышать, говорит: — Мам, помнишь, как ты мне говорила всегда? Жизнь продолжается... Мам, я не обещаю, да и не хочу, — на последних словах Лизы внутренности больно сжимаются, — но я попробую… Продолжить…

Лиза решает ехать на машине с Высоцкими, не выпускает малышку из рук. И молодые родители ей это позволяют. У меня с появлением Ври появляется семья, о которой я не смел мечтать. Крепкая. Настоящая.

Прежде чем поехать за Высоцкими и Васнецовыми я признаюсь любимой в страшном.

— Варь. Тогда, когда я выбрал Настю, это…

— Не надо, — перебивает меня, но не может выдержать мой взгляд, отворачивается к окну, потом что-то ищет в сумке.

— Варь, посмотри на меня. И не бегай от разговора. Ты должна знать правду.

— Я не осуждаю. Правда, — ее голос дрожит. — Я сама просила тебя выбрать Настю, — всхлипывает. — Это было правильно. Благородно. Ты не мог иначе.

— Смог. И ни хрена я не благородный, — Варя бросает непонимающий взгляд на меня и начинает ковырять ноготь. — Я выбрал Настю, потому что знал, Саша не оставит в живых того, кто мне важнее. Чтобы спасти тебя, я выбрал Настю. Я убил ее. Вот такой я у тебя благородный.

Тишина. Варе нужно переварить услышанное. Она все еще не смотрит на меня. Я закрываю глаза, от навалившейся усталости и бесконечной вины внутри пустота. Я даже не знаю, что хочу услышать от Вари. Но она должна знать, что я сделал.

— Ты… — Варин осторожный шепот ласкает мне веки. — Выбрал… Меня?

— Да. И убил Настю.

— Захар, — она прикасается к заново затянувшемуся двойному шраму у глаза. — Посмотри на меня.

Смотрю. В ее глазах слезы. Осуждения? Отвращения? Нет. Любви. Принятия. Прощения.

— Я люблю тебя, Варь. Больше жизни. Вот такой тебе мужик достался. И делай, что хочешь. Другого у тебя нет.

— И не будет.

— Не будет.

— Я люблю тебя, Шишкин. Люблю. Или вместе. Или никак.

Или вместе. Или никак.