Глава 4.

Захар.

Настоящее время, 31 декабря.

Поселок Аршан, республика Бурятия.

Я и не знал, что могу обладать таким терпением. Сижу в кресле и смотрю на спящую кабаргу, приручая желание встряхнуть стерву как следует, вытрясти из нее всю дурь, надавав по ее великолепной заднице.

Если я не верил в судьбу, то что это, как не знак свыше? Варвара уметелила от меня прямиком в заснеженную Сибирь, куда мы должны были приехать вместе на праздники. Моя турбаза в Бурятии и есть тот сюрприз, о котором я ей намекал. Здесь мы должны были встретить Новый год с моими друзьями. И встретим. Теперь она точно от меня никуда не денется.

Ух и вытрепала же она мне нервы своими вандальными чудачествами и стремительным побегом вместе с котом! Вместо сцен с криками и претензиями дерзкий стоматолог выкрала мое спокойствие и хладнокровие, оставила в нашем доме разбитый уют и тишину вместо своего голоса. Разгромила кухню, елочные игрушки, которые вместе же и купили на нашу первую елку. Вынесла стекло в камине. И даже пометила ванну экскрементами Пушка.

Дурная. Бешеная. Чокнутая. И умная. Чертовски умная. Сообразила ведь не только сменить симкарту, но и оставить телефон у подруги. А банковскую карту так вообще БОМЖу отдала с напутствиями спустить все до копейки. Улыбка сама собой натягивается на лице. Выражаясь языком ее подруги Дарьи, Варвара мстит и мстя ее страшна!

Сейчас смотрю на эту пьяную соню и давлюсь смехом, но тогда… когда не нашел ее дома и понял, что остался один, рвал и метал. Хотел прибить всех своих, что не смогли ее отследить. Подругу ее, партизанку, которую с потрохами сдал выбежавший ко мне Пушок. И в первую очередь – себя, что решил какого-то черта, что эта девчонка, ненавидящая измены и явно не доверяющая мужикам, еще и в начале отношений, будет сидеть и покорно ждать меня, пока я не ночую дома.

Как мне сказала Даша, “А ты представь, что то же самое написала тебе Варвара и провела ночь непонятно где и непонятно с кем, да еще и преспокойно завтракала-обедала с другим мужиком, не выходя с тобой на связь!”

Я — олень. И, похоже, это не лечится. Если бы я оказался на месте Вари… убил бы нахрен всех. Да я Глеба готов был на лоскутки порвать и увешать ими все подворотни, когда еще не был с ней. И от одних мыслей, что она была с ним, кровь в жилах кипятится, шпарит по нервам, оставляя ожоги четвертой степени. И мне остается только одно: научиться с ними жить.

Дашу уговорил поехать отмечать с нами Новый год, и, главное, день рождения Варвары. Заселил ее с дочкой в свой хозяйский домик, вместе с Лизой и Настей. Лизой я называю дочь только про себя, потому как она категорически против своего родного имени. Понимаю ее. Скажи мне, что я Жора Пупкин, а не Захар Шишкин, я бы тоже вряд ли обрадовался. Но для меня она все та же круглощекая Лизонька Шишкина, пускающая слюни пузырями на грудь бати, а не взрослая девушка с тем еще характером. До сих пор в шоке, что она согласилась уехать вместе со мной в горы. Но это не моя заслуга. Мне помогла Настя. И Варвара, сама того не зная.

Сначала Лиза согласилась подумать о поездке только ради Вари, чтобы лично подтвердить, что у нас с ней ничего не было, что она правда, каким бы невероятным это ни казалось, моя дочь. Моя безумно добрая и милосердная дочь. И как бы она ни злилась на мать за вранье длиною в жизнь, она категорически отказалась оставлять ее одну на праздники, хоть та и отнекивалась и помогала уговаривать дочь поехать одной. Я видел, что для Лизы это важно и меньше всего хотел стать тем, кто вобьет клин между ними. Нам всем предстоит восстановить наши отношения. Поэтому я согласился на условия дочери, как и Настя, которая избегает даже встретиться со мной взглядом.

В который раз подхожу ближе к Варе, с маниакальной зависимостью рассматривая ее лицо со спутанными волосами, прислушиваясь к дыханию и невнятному бормотанию. Судя по тому, что мне рассказала Саша, в каком состоянии под утро заявился ее муж, я не завидую голове Варвары. Так и подмывает принести ей трехлитровую банку рассола, позлить ее в отместку за побег. То, что она проснется не в духе и при виде меня в нее вселится Харли Квинн с битой в руке, я даже не сомневаюсь. И стоит держать от нее подальше свои зубы: она сначала лупит, потом разбирается. Если повезет — клеит выбитое.

Пока эта доморощенная боксерша спит, не могу удержаться и невесомо глажу ее тело, вдыхаю запах. Как она пахнет! Соскучился до ужаса. Варя будто чувствует меня и даже во сне начинает гримасничать. Какая же она сексуальная и милая одновременно! Сгреб бы ее, маленькую вредину, в охапку и целовал, пока не перестанет сопротивляться. А когда перестанет — еще сильнее, жарче. Съел бы всю. Но у них, молодых да умных, пунктик по поводу баррикад из личных границ, поэтому готов дать ей немного времени привыкнуть, что я здесь и уходить не собираюсь. Пусть наголосится вволю. Потом поговорим. А потом зацелую.

— Охренеть, Варвара Борисовна. Похоже ты стала алкоголиком, — кабарга потягивается, бормоча себе под нос, а я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться во все горло. Самокритичный доктор у меня. — Но ничего, мы сейчас встаем. Собираем монатки. И бежим подальше, пока олень не прилетел на голубом вертолете. Мне нельзя его видеть. Ускачу как кабарга, — ворчит в подушку.

Только усмехаюсь ее разговорам с самой собой и так рад, что у меня есть возможность их подслушать. Она думает обо мне. Хоть и снова хочет сверкнуть пятками в попытке скрыться. У меня для тебя плохие новости, кабарга. Олень прилетел, на голубом вертолете, как по заказу.

— Ну, здравствуй, жопа-Новый год, — желаю доброго утра милой пьянчужке, как только она разлепляет глаза и начинает часто моргать, пытаясь сосредоточиться на мне.

— Уйди, — машет на меня рукой. — Тебя здесь нет.

Варя снова роняет голову на подушку и морщинит все лицо, щурясь глазами. Куда орать, когда уровень милоты и комизма ситуации просто зашкаливает? Нет, с этой кошкой я никогда не соскучусь.

— Я тут дозвониться до тебя не смог, ты оставила телефон у подруги. — Пытаюсь говорить серьезным тоном, даже слегка угрожающим, но улыбка так и прет наружу, выдавая мои истинные эмоции. Вся моя злость и раздражение на нее временно испаряются. Но выпороть ее по-прежнему хочу. Безумно хочу. Всю ее. — Пришлось брать вертолет и везти тебе его.

Кладу телефон Вари на тумбочку у кровати. Иду за водой для кабарги. Нехотя гашу внутри себя шутку про огуречный рассол и рюмку горючего от похмелья. А после того, как убеждаюсь, что она еще туго соображает, отправляю ее в душ, в очередной раз тренируя мышцу терпения, чтобы не забраться к ней в душевую кабину. В голове с максимальной точностью прокручиваются воспоминания, как хорошо нам вместе “мыться”. И, черт возьми, мышца терпения еще слишком слаба и не выдерживает такую “нагрузку” мыслительных образов голожопенькой Вари. Я даю слабину.

Врываюсь к ней и на доли секунды застываю у запотевшего стекла душевой. Нервно сглатываю слюну и ею же давлюсь. Нетерпение и дикое, голодное желание обладать ею колошматят не по-детски. Как в замедленном режиме открываю дверцу душевой кабины и в облаке горячего пара липну взглядом к ее восхитительному телу. Оно действуют на меня гипнотически. Вижу ее — хочу ее. И даже когда не вижу. Только подумаю о ее ногах на моих плечах, о податливой коже под жадными пальцами, о маленьких розовых сосках на миниатюрной груди, заднице, которой позавидуют и бразильянки — и все: боксеры трещат, а в паху взрываются петарды.

И вот она тут, передо мной. Распаренная. Горячая. Охренительно сексуальная. На коже нет и следа от пены. Она зачем-то закрывает от моего взгляда грудь руками. Глупенькая моя девочка, чего я там не видел? И что не пробовал на вкус?

До безумия хочу ее. Прямо сейчас. Отлюбить так, чтобы молила о пощаде, одновременно требуя не останавливаться. Чтобы сидеть на заднице не могла. Да и ходить тоже. До саднящей кожи и растянутых мышц. До взрывающейся от наслаждения самой чувствительной точки, ставшей сверх отзывчивой настолько, что самое легкое касание — и взрыв. До сырого матраса под нами.

Стою, во всех смыслах слова, а самого трясет всего, как пацана перед первым разом. С ней каждый раз, как в первый и последний. На пике эмоций. На грани между реальностью и помешательством.

Но вместе с животной потребностью быть в ней, есть еще одна, не менее сильная, быть с ней. Она с каким-то садистским надрывом бьет под дых, скручивает вены, сдерживая мою ненасытную плотскую часть. И пока тот, что в штанах, окончательно не захватил надо мной контроль, хватаю полотенце и прячу мокрую выдергу под ним. Тащу спрятать под одеяло, подальше от моих глаз, рук и натянутой тетивы в трусах, которая вот-вот выстрелит, ища заветную цель.

— Я не собираюсь с тобой спать, Шишкин, как бы ты в этом ни был хорош, — пищит Варя, нисколько не облегчая мне задачу по сдерживанию похоти.

Я сильнее прижимаю ее тело к своему. Такое невесомое, теплое, мокрое, мое. Варвара со всей ее спесью и недоверием, хладнокровием, когда она в медицинском халате, и взрывным характером вне стоматологического кабинета, принадлежит мне. И это знание до умопомрачения наполняет каждую клетку моего неспокойного тела и дрогнувшей перед этой чертовкой души.

Я бы сказал ей то, что думаю: я и не дам ей спать, пока не натрахаюсь, восполнив все украденные у нас дни и ночи. Но вместо этого не тороплюсь с ответом, обезвреживаю кабаргу одеялом, всматриваясь в ее глаза. Испуганные, недоверчивые, ушатывающие мою выдержку и нервную систему. Убираю с ее лба влажные пряди, стараясь не смотреть на приоткрытые губы, и признаюсь в важном, без чего нам не пройти дальше:

— Глупенькая кабарга. Я не буду с тобой спать, пока не поговорим. В ресторане ты видела меня с Соней. Это моя дочь. Я не мог ее отыскать, потому что жена сменила имя и себе, и моему ребенку.

— Поздравляю, — язвит и поджимает губы, а я так и вижу, как в ее беспокойном мозгу крутятся-вертятся шестеренки, разгоняясь в самых непредсказуемых вариациях.

— Спасибо. Еще воды? Минералки? Мне нужно, чтобы твоя хорошенькая умная голова, — слегка постукиваю пальцем по ее лбу, — перестала придумывать херню и вспомнила о способности думать, анализировать, опираясь на факты, а не на больную фантазию.

— Чай. С медом. И телепортировать мне подругу, чтобы вырвать ее предательский язык.

— Ох, и кровожадная ты, Васнецова! Если ты станешь вменяемой и готовой к серьезному разговору, организую и чай, и мед, — не даю победной улыбке прорваться и добавляю обещание, которое уже выполнил, но пока Варе об этом знать не обязательно: — и даже подругу.

— Даже ты, Шишкин, не всесильный. Обойдемся чаем в тишине. Оставишь меня одну?

Она даже не представляет насколько я могу быть всесильным, по крайней мере, в том, что можно купить, предлагая то, от чего сложно отказаться.

— Чтобы ты опять свинтила? Ну уж нет, кабарга. За тобой глаз да глаз нужен! И по периметру базы расставлена не одна их пара.

— Не называй меня так. Я больше не твоя кабарга. Вернемся к Варваре Борисовне и Захару Владимировичу, вне зависимости от Сонь, Лиз и других женских имен.

— Кто-то становится сильно разговорчивым? Варвара Борисовна, ты моя кабарга. Моя. — Встаю с кровати, чтобы не накинуться на нее, как первобытный человек. Смотрю на нее и повторяю, чтобы запомнила, проговаривая по слогам: — Мо-я. У тебя час на чай и сборы. И подумать над своим поведением. Извинения буду принимать натурой.

У моего любимого стоматолога расширяются глаза и приоткрываются губы, не оставляя мне шансов не коснуться их. Пусть я получу по лицу, но оно того точно стоит. Обхватываю ладонью ее подбородок и щеки, заставляя рот открыться еще больше. Целую ее. Целую и целую, кусая губы, всасывая язык, как ненормальный, стукаясь с ней зубами. И мучительный, гортанный стон вырывается в воздух. То ли ее, то ли мой.

— Моя, — впечатываю в ее рот. — Моя. — И оставляю ее одну, выдавливая из мышцы терпения все, на что она способна и даже больше.

По лицу я не получаю. Многообещающее начало.