Глава 17

Прошлое. Кахраманмараш, Турция. Февраль 2023 года

Я открываю глаза, и темнота подвала душит, как бетон над головой. Голова тяжёлая, будто налита песком, горло пересохло, пыль скрипит на зубах. Луч фонарика дрожит, высвечивая обломки, разбросанные коробки и ржавую арматуру, торчащую из стены. Боль в ноге пульсирует, но уже не раздирает, как раньше — тугая повязка, которую наложил Артём, держит. Он спас мою ногу, резал её, пока я кричала, несмотря на свою боль, несмотря на кровь, которая текла из него самого. Но теперь я смотрю на него, и сердце замирает.

Артём привалился к стене, бледный, как смерть. Его губы посинели, глаза полузакрыты, серые, как грозовые тучи, но тусклые, будто свет в них гаснет. Его рука, холодная и липкая от крови, слабо сжимает мою. Дыхание рваное, едва слышное, каждый вдох — как борьба. Кровь пропитала его рубашку, тёмное пятно на боку расползается, как чернила, и арматура в его бедре торчит, как ржавый гвоздь, пригвоздивший его к этому аду. Он умирает. Я вижу это. Он уже потерял слишком много крови, и продолжает терять. Я не могу позволить ему уйти.

— Артём, — шепчу я, и голос срывается, хрипит. — Артём, держись. Пожалуйста, не оставляй меня.

Его глаза медленно открываются, фокусируются на мне с трудом. Он пытается улыбнуться, но это больше похоже на гримасу боли. Его пальцы слабо сжимают мои, и я чувствую, как дрожь проходит по его телу.

— Лен, — хрипит он, голос тонкий, как шёпот ветра. — Ты... очнулась. Хорошо.

— Хорошо?! — кричу я, и слёзы жгут глаза, текут по щекам. — Ты умираешь! Артём, скажи, что делать! Что мне сделать?

Он кашляет, и его лицо искажается, рука сильнее прижимается к боку, но кровь сочится между пальцами, капает на бетон. Паника сдавливает моё горло, как тогда, когда потолок рухнул. Но я не могу поддаться. Не теперь. Не когда он смотрит на меня так, будто я — его единственный шанс.

— Лен, — говорит он, и его голос, слабый, всё ещё твёрдый, как хирургический скальпель. — У меня... у меня похоже внутреннее кровотечение. Я потерял... слишком много крови. Без... переливания... я не протяну долго.

— Возьми мою — мой голос дрожит.

Он закрывает глаза, собираясь с силами, потом смотрит на меня. Его взгляд цепкий, несмотря на слабость, и я вижу в нём ту решимость, что была, когда он резал мою ногу.

— У меня первая, резус плюс. Какая у тебя?

Я замираю, сердце колотится. Я знаю свою группу — мама заставляла меня запомнить её ещё в детстве, когда я попала в больницу с аппендицитом.

— Первая, резус плюс, — шепчу, и мои глаза расширяются. — Такая же.

Он кивает, слабо, но в его глазах вспыхивает искра надежды.

— Черт — шепчет он и издает звук подобие смеха — Проделки дьявола или бога?

— Вот, вообще не до шуток Артем — цежу сквозь зубы.

— Тогда... можем попробовать. Прямое переливание. Найди... катетеры. Две иглы. Трубку. Антисептик. И... жгут.

Я киваю, хотя страх сковывает меня, как лёд. Переливание крови? Здесь, в подвале, среди пыли и обломков? Я не врач, я репортер, я пишу истории, а не втыкаю иглы в вены! Но я смотрю на него — на его бледное лицо, на кровь, которая не останавливается, — и понимаю: у меня нет выбора. Я должна. Ради него.

— Держись, Артём, — шепчу я, сжимая его руку. — Я найду. Я сделаю.

Я выпускаю его руку, и это кажется предательством. Моя нога горит при каждом движении, но я ползу, цепляясь за бетон, луч фонарика дрожит в моей руке. Пыль забивает горло, я кашляю, но роюсь в обломках, среди коробок с красными крестами. Я нахожу два катетера в стерильных упаковках, две иглы, гибкую пластиковую трубку — тонкую, как для капельницы. Жгут — резиновый, потрёпанный, но целый — лежит рядом с бутылкой антисептика и одеяло. Я хватаю всё, возвращаюсь к нему, мои руки дрожат, когда я раскладываю находки на бетоне.

— Артём, — говорю я, и мой голос дрожит. — Я нашла. Катетеры, иглы, трубку, жгут, антисептик. Что дальше?

Он смотрит на меня, его глаза полузакрыты, дыхание ещё слабее, но он всё ещё здесь. Он кивает, едва заметно.

— Молодец, — шепчет он. — Теперь... соедини иглы с трубкой. Туго. Антисептик... на всё. На иглы, на трубку, на мою руку... на свою. Вена... на сгибе локтя.

Я киваю, укрываю его одеялом и разрываю упаковки катетеров. Мои пальцы дрожат, но я заставляю их двигаться. Я соединяю иглы с трубкой, проверяю, чтобы ничего не протекало. Лью антисептик на иглы, на трубку, на его руку, на свою. Жидкость холодит кожу, запах режет нос. Артём морщится, когда я обрабатываю его руку, но не издаёт ни звука. Я смотрю на его бок — кровь всё ещё сочится, несмотря на повязку, и на арматуру в бедре, которая не даёт ему двигаться.

— Теперь, Лен, — хрипит он, и его голос слабеет. — Жгут... на свою руку. Выше локтя. Туго. Чтобы вена... выступила. Потом... игла в твою вену. Потом в мою. Прямо... в сгиб локтя. Глубоко, но аккуратно.

Я киваю, хотя страх сжимает горло. Я беру жгут, обматываю его вокруг своей руки, затягиваю, пока кожа не начинает покалывать. Вена на сгибе локтя набухает, и я вижу её, тёмную под кожей. Я беру иглу, соединённую с трубкой, и мои руки дрожат так, что я едва не роняю её. Я не могу. Я не врач. Но я смотрю на Артёма, на его угасающие глаза, и понимаю: я должна.

— Прости, Артём, — шепчу я, и слёзы текут по щекам. — Если я... если я сделаю что-то не так...

— Ты сделаешь всё правильно, Лен, — шепчет он, и его голос, хоть и слабый, твёрдый. — Я верю в тебя. Дыши. Ты можешь.

Я делаю глубокий вдох, стараясь унять дрожь. Свет фонарика дрожит, освещая мою руку. Я приставляю иглу к вене, как он сказал, и нажимаю. Боль резкая, но я стискиваю зубы, проталкивая иглу глубже.

— Слишком глубоко — говорит он. — Еще раз.

И я пытаюсь еще. И еще. Незнаю сколько раз я тыкала, сколько раз промахивалась и вот...

Кровь появляется в трубке, тёмная, живая. Я выдыхаю, а Артем кивает. Закрепляю иглу, как могу, куском бинта. Затем беру вторую иглу, соединённую с трубкой, и наклоняюсь к Артёму. Его рука холодная, вена едва видна под бледной кожей. Я обрабатываю её антисептиком, мои пальцы дрожат, но я нахожу вену и вставляю иглу, медленно, аккуратно, как он сказал и попадаю с первого раза.

— Почти профессионально — хрипит он. — Теперь... сними жгут. Пусть... течёт.

Я развязываю жгут на своей руке, и кровь начинает течь по трубке, от меня к нему. Я вижу, как она движется, тёмная, густая, и моё сердце колотится. Я сделала это. Я даю ему свою кровь. Но страх не уходит — что, если я сделала что-то не так? Что, если этого не хватит?

— Артём, — шепчу я, держа трубку, чтобы она не выскользнула. — Скажи, что это работает. Пожалуйста.

Он смотрит на меня, и его глаза чуть ярче, хотя всё ещё тусклые.

— Работает, Лен, — шепчет он. — Ты... даёшь мне время.

Я улыбаюсь сквозь слёзы, но замечаю, что его дыхание всё ещё слабое, его рука дрожит в моей. Кровь течёт, но я знаю, что это не панацея. Он потерял слишком много. Я наклоняюсь ближе, держа его руку, и начинаю говорить, чтобы он не закрывал глаза.

— Артём, помнишь, как ты сказал, что мы выберемся? — шепчу я. — Ты был прав. Мы выберемся. Вместе. Расскажи мне... почему ты стал хирургом?

Он смотрит на меня, и уголок его рта дёргается в слабой улыбке.

— Хотел... спасать, — хрипит он. — Как мой отец. Он... тоже военный хирург. Всегда говорил... что жизнь — это борьба. А я... не хотел проигрывать.

— Ты военный хирург? — переспрашиваю я, и мой голос дрожит, не только от страха, но и от удивления.

Он кивает, слабо, почти незаметно. Его дыхание рваное, каждый вдох — как борьба, но он заставляет себя говорить, и я цепляюсь за его голос, как за спасательный круг.

— Был, — хрипит он, и уголок его рта дёргается в горькой улыбке. — Сирия... три года. Полевые госпитали. Там... я был полезнее, чем в больнице. Там я... чувствовал себя живее.

Я сглатываю, держа трубку с кровью, чтобы она не выскользнула. Мои руки дрожат, но я не отпускаю. Его слова — о том, как он чувствовал себя живее в хаосе войны, — бьют, как молния. Я хочу, чтобы он продолжал говорить, чтобы его глаза не закрывались, чтобы он остался со мной.

— Живее? — шепчу я, наклоняясь ближе. — Как это? Расскажи, Артём. Почему ты... пошёл туда?

Он кашляет, и его лицо искажается от боли. Его рука, холодная и липкая, слабо сжимает мою, и я сжимаю её в ответ, как будто могу передать ему свою силу.

— В больнице... всё рутина, — хрипит он, и его голос слабый, но в нём есть огонь, который не гаснет. — Чёткие протоколы, чистые операционные, всё под контролем. А там... там хаос. Взрывы, крики, кровь. Нельзя паниковать. Нельзя... терять голову. Я умел... держать эмоции. Не каждый может. Там я спасал людей, которые... умирали у меня на руках. И я чувствовал... что это моё место. Что я... нужен.

Я смотрю на него, и слёзы жгут глаза. Его слова — о хаосе, о спасении, о том, как он чувствовал себя нужным, — эхом отдаются в этом подвале. Он здесь, истекая кровью, но всё ещё тот же человек, который резал мою ногу, чтобы спасти меня, который держал меня, когда я кричала от страха. Я хочу, чтобы он продолжал говорить, чтобы он не отключался.

— Артём, — шепчу я, сжимая его руку сильнее. — Ты нужен. Здесь. Мне. Не смей закрывать глаза. Расскажи... почему ты ушёл из Сирии? Почему приехал сюда?

Его глаза полузакрыты, но он заставляет себя смотреть на меня.

— Устал, Лен, — шепчет он. — Слишком много смертей. Детей, солдат... я не мог... смотреть на это вечно. Вернулся домой. Думал... найду покой. А потом... землетрясение. Я не мог остаться в стороне. Здесь... тот же хаос. И я... снова жив.

Его голос затихает, и я чувствую, как паника сдавливает горло. Его дыхание становится ещё слабее, и я кричу, не в силах сдержаться:

— Артём! Не смей! Открывай глаза! Говори со мной!

Его глаза медленно открываются, и он смотрит на меня, слабо улыбаясь.

— Упрямая, — шепчет он. — Лен... я давно не спал толком, дай поспать.

— А если не проснёшься? А если ты... — мой голос ломается, слёзы текут по щекам, и я сжимаю его руку так сильно, что боюсь сделать ему больно. Его лицо бледное, почти прозрачное, глаза полузакрыты, дыхание такое слабое, что я едва различаю движение его груди. Трубка, по которой моя кровь течёт к нему, дрожит в моих руках, жгут на его бедре туго сдавливает кожу выше арматуры, а одеяло, которым я укрыла его, кажется таким тонким против холода, что пробирает его тело. Я не могу потерять его. Не теперь, когда он заставил меня поверить, что мы выберемся. Вместе.

Артём смотрит на меня, и его слабая улыбка, почти незаметная, разрывает мне сердце.

— Лен, — хрипит он, голос тонкий, как нить, готовая оборваться. — Я... не уйду. Просто... устал. Но ты... не давай мне спать. Будешь... моим командиром, да?

Я киваю, глотая слёзы, и сжимаю его руку ещё сильнее. Его шутка, слабая, как его дыхание, заставляет меня улыбнуться сквозь страх. Командир. Я, которая боится собственной тени, должна держать его в сознании, держать его жизнь. Моя кровь, питательный раствор, жгут — всё это даёт ему время, но я вижу, как он угасает.

— Хорошо, солдат, — шепчу я, стараясь звучать твёрже, чем чувствую. — Никакого сна. Расскажи мне... про Сирию. Ты сказал, там ты чувствовал себя живее. Что ты имел в виду? Почему там?

Он кашляет, и его лицо искажается от боли, но он заставляет себя говорить. Его рука, холодная и липкая, слабо сжимает мою, и я держу её, как будто могу удержать его жизнь.

— Там... всё на грани, — хрипит он. — Взрывы, пули, кровь. Нет времени думать. Только действовать. Я... умел держать эмоции. Не паниковать. Видел парня... с оторванной ногой, кричал, а я... сшивал его. Спас. Видел мать... с ребёнком на руках, оба ранены. Спас... её. Ребёнок... не выжил. Но я... был нужен. Там я... чувствовал себя живым. Здесь... то же самое, Лен. Хаос. Но я... полезен.

Его слова бьют, как осколки. Он прав: не каждый может. Я бы сломалась. Но он — нет. И теперь он здесь, в этом подвале, и я должна быть такой же сильной для него.

— Ты полезен, Артём, — шепчу я, наклоняясь ближе, чтобы он видел мои глаза. — Мне. Ты нужен мне. Не смей засыпать. Слышишь? Расскажи... что было самое трудное там?

Его глаза полузакрыты, но он кивает, слабо, и продолжает, голос едва слышный.

— Самое трудное... выбор. Кого спасать первым. Был день... двое солдат. Один... без руки, кричал. Другой... тихо умирал, внутреннее кровотечение. Я выбрал... второго. Первый... не простил. Кричал, что я... предатель. Но я... сделал, что мог.

Я сглатываю, чувствуя, как его слова врезаются в меня. Выбор. Он жил с этим, а теперь я выбираю — держать его здесь, с собой. Я проверяю трубку с кровью — она всё ещё на месте, моя кровь течёт к нему, но я чувствую, как моё тело слабеет. Жгут на его бедре держит, но кровь всё ещё сочится из-под повязки на боку. Я поправляю одеяло, но он дрожит, и я понимаю: этого мало.

— Артём, — шепчу я, и мой голос дрожит. — Ты холодный. И... кровь всё ещё идёт. Что ещё? Скажи, что мне делать!

Он смотрит на меня, и его взгляд, хоть и тусклый, цепкий.

— Мои ноги... подними их. На коробку, на что угодно. Выше... сердца. Это... улучшит кровоток. И... бок. Проверь повязку. Если... течёт сильно, прижми сама, сильно, как будто хочешь сломать мне ребра. И... говори со мной. Не давай мне... отключиться.

Я киваю, чувствуя, как страх и решимость сливаются в одно. Я оглядываюсь, нахожу пластиковую коробку среди обломков, подтаскиваю её ближе. Моя нога горит, но я игнорирую боль, осторожно приподнимаю его ноги — стараясь не задеть арматуру — и кладу их на коробку. Он шипит от боли, но кивает. Затем я проверяю повязку на его боку — она пропиталась кровью, тёмной, почти чёрной. Складываю остатки бинтов в ком, прижимаю к ране и наваливаюсь всем весом. Он стонет, и этот звук режет меня, как нож, но я не отпускаю.

— Прости, Артём, — шепчу, слёзы текут по щекам. — Я знаю, это больно. Но ты должен держаться.

— Всё... нормально, — хрипит он, и его рука слабо касается моей. — Ты... делаешь правильно. Лен... расскажи... про себя. Почему... репортер?

Я улыбаюсь сквозь слёзы, держа бинты, держа трубку, держа его жизнь. Я начинаю говорить, чтобы он не закрывал глаза.