Глава 21

Настоящее время. 20 декабря

Я сижу за угловым столиком в ресторане «Северный модерн», где пахнет свежим хлебом и ванилью, а свет от хрустальных люстр мягко ложится на белые скатерти. За окном Петербург утопает в снежной дымке — первый настоящий снег в этом году, пушистый, как в детских книжках, а не та мокрая каша, что обычно заливает город. Я поправляю диктофон на столе, проверяю, что он включён, и бросаю взгляд на своего собеседника — Антона Рябинина, молодого, но уже одиозного застройщика, чья компания «Гранд-Проект» то и дело мелькает в скандальных заголовках. Высокий, с идеально уложенными тёмными волосами и дорогим костюмом, он сидит напротив, потягивая вино, и его улыбка — как маска, отполированная до блеска. Он знает, что я здесь не для светской болтовни. Мой репортаж для «Городского вестника» должен вскрыть, как его фирма обходит строительные нормы, чтобы втиснуть очередную высотку в исторический центр города.

— Антон Сергеевич, — начинаю я, наклоняясь чуть ближе, чтобы мой голос звучал твёрже, чем я себя чувствую. — Ваша компания получила разрешение на строительство на Лиговском, несмотря на протесты местных жителей. Говорят, что вы обошли экологические экспертизы. Это правда?

Его улыбка не дрогнула, но я замечаю, как его пальцы чуть сильнее сжимают бокал.

— Елена, — отвечает он, и его голос скользкий, как лёд. — Все наши проекты проходят строгую проверку. Протесты — это нормально, всегда найдутся те, кто против прогресса. Но мы действуем строго по закону.

Я киваю, делая пометку в блокноте, хотя знаю, что он лжёт. У меня есть документы, которые мой источник — тот самый чиновник, с которым я так и не встретилась из-за аварии, — всё-таки передал через другого репортера. Там чёрным по белому: подделанные подписи, сомнительные заключения, круглые суммы на счетах нужных людей. Но я не спешу раскрывать карты.

— Интересно, — говорю я, прищурившись. — А как вы объясните переводы на счета офшорной компании, связанной с вашим заместителем? Наши источники утверждают, что это плата за «ускорение» разрешений. Совпадение?

Его глаза на долю секунды темнеют, но он быстро берёт себя в руки, откидывается на стуле и смеётся — слишком громко, слишком театрально.

— Елена, вы же журналист, а не следователь, — говорит он, и в его тоне сквозит снисхождение. — Офшоры, переводы — это всё домыслы. У нас прозрачный бизнес. Хотите, я организую экскурсию на объект? Увидите всё своими глазами.

— Обязательно, — отвечаю я, и моя улыбка острая, как его собственная. — Но, знаете, Антон Сергеевич, слухи ведь не из воздуха берутся. Тот же источник упомянул, что на вашем объекте на Лиговском уже дважды находили трещины в фундаменте. Это тоже домыслы?

Он напрягается, его пальцы замирают на бокале, и я знаю, что попала в точку. Он открывает рот, чтобы ответить, но я не даю ему перехватить инициативу.

— И ещё, — продолжаю я, наклоняясь ближе, мой голос становится ниже, почти заговорщическим. — Говорят, что вы лично встречались с заместителем главы комитета по градостроительству за ужином в этом самом ресторане. Неделю назад. Зачем, если всё так прозрачно?

Теперь он молчит, его улыбка гаснет, как свеча на ветру. Я вижу, как он пытается собраться, придумать ответ, который не выдаст его. Но я не отпускаю взгляд, и он это чувствует.

— Елена, — наконец говорит он, и его голос теперь холоднее, чем снег за окном. — Вы задаёте вопросы, которые могут дорого вам стоить. Репутация, знаете ли, хрупкая вещь.

— Угрожаете? — спрашиваю я, и мой голос твёрдый, хотя внутри всё сжимается. — Это тоже запишем.

Он смотрит на меня ещё секунду, потом встаёт, поправляет пиджак и бросает:

— Интервью окончено. Удачи с вашим репортажем.

Он уходит, не оглядываясь, его шаги гулко звучат по деревянному полу. Я выключаю диктофон, откидываюсь на спинку стула и выдыхаю. Сердце колотится, но я улыбаюсь. Это победа. Не полная, но я знаю, что он нервничает. И это значит, что я на верном пути.

Не успеваю я допить свой остывший чай, как ко мне подлетает Аня. Она сидела за соседним столиком, притворяясь, что читает меню, пока я работала, но теперь её рыжие волосы мелькают, как факел, и она плюхается на стул напротив меня с такой энергией, что столик чуть не подпрыгивает.

— Ленка, ты просто зверь! — шепчет она, её зелёные глаза сияют от восторга. — Ты видела, как он побледнел? Да он чуть штаны не намочил, когда ты про офшоры заговорила!

Я смеюсь, чувствуя, как напряжение отпускает.

— Ань, тише, а то весь ресторан услышит, — говорю я, но сама не могу перестать улыбаться. — Он явно не ожидал, что у меня есть козыри.

— Козыри? Да ты его размазала! — хохочет она, откидывая волосы назад. — Ну что, теперь поужинаем, как нормальные люди? Я умираю с голоду, а ты обещала, что после твоих разборок мы закажем что-нибудь вкусное.

Я киваю, и мы машем официанту. Он подходит, молодой парень с лёгкой щетиной и усталой улыбкой, и мы заказываем пасту с трюфелями и бутылку белого вина. Аня, конечно, тут же начинает флиртовать с ним, подмигивая и спрашивая, какой соус он бы порекомендовал, хотя ей явно плевать на соус. Я закатываю глаза, но внутри всё тёплое — с ней всегда так, как будто мир становится ярче.

Мы переехали в новую квартиру пару недель назад — просторную Stuart, с большими окнами и без запаха сырости, в отличие от моей старой берлоги. Она в старом доме на Петроградской стороне, с высокими потолками, паркетом и видом на канал. Аня настояла, чтобы мы жили вместе, и нашла работу в модном стартапе, который разрабатывает приложения для путешественников. Её зарплата — неприлично высокая для нашего городка, где мы выросли, — позволяет оплачивать эту квартиру, хотя я была против, чтобы она тянула всё на себя. Но Аня, как всегда, настояла на своём, заявив: «Лен, я зарабатываю, как королева, так что расслабься. Но холодильник заполняешь ты, договорились?» Я согласилась, и теперь наш холодильник ломится от сыров, фруктов и всяких вкусностей, которые я покупаю на рынке, чтобы её порадовать. Квартира стала нашим маленьким убежищем — уютным, с мягкими пледами, горшками с фикусами и кофеваркой, которая теперь работает без перерыва.

Пока мы ждём еду, я проверяю телефон. Ничего. Артём не писал уже неделю, и это гложет меня, как заноза. Его звонки из Южного Судана стали редкими — раз в неделю, если повезёт. Последний раз, когда мы созвонились его голос, хриплый от усталости, но всё такой же тёплый, звучал в моих ушах ещё долго после разговора. Он рассказывал про жару, про детей, которые бегают за ним и зовут «доктор Артём», про то, как он зашил руку мальчишке, который упал с дерева. Но связь там плохая, и я знаю, что он занят спасением жизней. И всё равно мне неспокойно. Что, если он отдаляется? Что, если этот хаос, в котором он чувствует себя живым, затягивает его сильнее, чем я? Я отгоняю эти мысли, но они возвращаются, как этот чёртов снег, который засыпает всё вокруг.

Официант приносит вино, и Аня поднимает бокал, её глаза блестят, как будто она задумала очередную авантюру.

— За тебя, Лен, — говорит она, чокаясь со мной. — За то, что ты рвёшь всех, как тузик грелку. И за нас — за то, что мы вместе в этом мокром городе!

Я смеюсь, и мы пьём, но мои мысли всё ещё где-то там, в Южном Судане, с ним. Я хочу написать ему, но останавливаю себя — он ответит, когда сможет. Он всегда отвечает. Просто нужно подождать.

Отпиваю ещё глоток вина, чувствуя, как тепло разливается по груди, но мысли всё ещё цепляются за Артёма, за его молчание. Аня, сидя напротив, болтает о чём-то — кажется, о том, как её босс в стартапе пытался уговорить её работать в выходные, а она ответила, что её выходные принадлежат только вину и мне. Я киваю, улыбаюсь, но моё внимание рассеянно, пока дверь ресторана не распахивается, впуская порыв холодного воздуха и высокую фигуру в тёмном пальто.

Максим Валерьевич. Я узнаю его сразу — мой гинеколог, у которого я наблюдалась последние месяцы, тот самый Макс, с его вечной мальчишеской ухмылкой и светлыми волосами, торчащими во все стороны, будто он только что выскочил из кабинета после долгого приёма. Он шагает, прижимая телефон к уху, его голос громкий, с лёгкой хрипотцой, перекрывает гул ресторана.

— Да, Сань, я тебе говорю, эта пациентка — просто анекдот! Приходит и требует, чтобы я ей УЗИ сделал, потому что "в интернете написано"! — он смеётся, коротко и заразительно, и я невольно улыбаюсь, хотя он меня ещё не заметил.

Аня замолкает на полуслове, её брови взлетают, и она наклоняется ко мне, шепча:

— Ты его знаешь?

Я шикаю на неё, но не успеваю ответить — Макс замечает меня. Его голубые глаза загораются, как у ребёнка, который нашёл конфету, и он резко обрывает разговор, бросая в трубку:

— Сань, всё, отбой, я занят! — и, не дожидаясь ответа, суёт телефон в карман пальто.

Он шагает к нашему столику, его походка лёгкая, почти танцующая. Его улыбка — широкая, чуть нахальная — растягивается ещё больше, когда он останавливается рядом и упирает руки в бёдра.

— Елена Морозова, звезда репортажей и моя любимая пациентка, которая больше не боится гинекологического кресла! — объявляет он, его голос громкий, как будто он выступает перед залом. — Что ж ты творишь, а? Я тут по Питеру гуляю, а ты, говорят, застройщиков в угол загоняешь, как котят!

Я закатываю глаза, но не могу сдержать смех. Макс всегда такой — как ураган с шутками, который врывается и сносит всё напряжение. Его лёгкость помогала мне пережить неловкие осмотры и бесконечные анализы, пока мы разбирались с моим лечением. И вот, пару недель назад он объявил, что мы закончили — операция и восстановление позади, я иду на поправку быстрее, чем он ожидал.

— Ни чего подобного, я делаю свою работу — отвечаю, стараясь звучать строго, но улыбка выдаёт. — И вообще, садись, не маячь над столом, а то официант подумает, что ты пристаешь к нам.

— Пристаю? — он хохочет, плюхаясь на свободный стул рядом с Аней, которая смотрит на него с любопытством, как на диковинного зверя. — Лен, не придумывай — Он поворачивается к Ане, протягивая руку с той же мальчишеской энергией. — Максим, гинеколог Лены и, судя по всему, новый герой её питерских приключений. А ты кто, рыжая королева?

Аня фыркает, но её глаза загораются, и она пожимает его руку, чуть дольше, чем нужно.

— Аня, подруга и, похоже, твоя новая головная боль, — отвечает она с той же дерзкой интонацией, и я уже знаю, что эти двое найдут общий язык за пять секунд. — И да, я не королева, я — императрица, так что давай без фамильярностей, доктор.

Макс хохочет, откидываясь на спинку стула так, что тот скрипит.

— Ох, Лен, где ты таких находишь? — он поворачивается ко мне, его глаза блестят. — Императрица, значит? Ну, ладно, ваше величество, держите корону покрепче, а то я могу её ненароком задеть.

Аня закатывает глаза, но её улыбка шире, чем обычно, и я вижу, как она уже готовит ответный выпад. Я вмешиваюсь, пока они не устроили здесь словесный пинг-понг.

— Макс, ты вообще как здесь оказался? — спрашиваю, отпивая вино, чтобы скрыть любопытство. — Ты же говорил, что до ночи в клинике будешь.

Он машет рукой, будто отмахивается от назойливой мухи.

— Да ладно, Лен, я же не железный. Приём закончился, решил проветриться. А тут ты — как знак судьбы! — он подмигивает, и я чувствую, как щёки слегка теплеют. — Серьёзно, я видел в новостях твое имя, кого ты кошмаришь в это раз?

Я фыркаю, но внутри всё ликует. Значит, слухи уже поползли — это хорошо, значит, Рябинин и правда нервничает.

— Не преувеличивай, — говорю я, но улыбка выдаёт. — Ни кого не кошмарю, работу работаю.

— Скромняга! — Макс хлопает по столу, и бокалы звякают. — Лен, ты как в репортажах, так и на осмотрах — раз, и всё, пациент без шансов! Кстати, как там твоё восстановление? Не балуешься — он поперхнулся — лишними нагрузками?

Я улыбаюсь, тронутая его заботой, хотя он, как всегда, прячет её за шутками.

— Всё по плану, доктор, — отвечаю я, подмигивая. — Хожу, пишу, ем пасту. Ничего лишнего.

— Вот и умница, — кивает он, но его взгляд становится чуть серьёзнее. — А то знаю я тебя, Морозова. Вечно лезешь туда, где жарко. Кстати, о жаре... — он наклоняется ближе, его голос становится тише, будто делится секретом. — Слышала, твой Артём в Южном Судане опять геройствует?

Дыхание перехватило, но я тут же взяла себя в руки.

— Нет. Неделю уже молчит, — говорю тихо, стараясь звучать небрежно, но голос выдаёт. — Последний раз писал, что зашил руку какому-то мальчишке. И фотку прислал с детьми. А потом — тишина.

Макс хмурится, но тут же возвращает свою ухмылку, как будто не хочет, чтобы я заметила его беспокойство.

— Операцию какую то там сделал, двое суток от стола не отходил, вытянули ребенка с того света.

— А ты от куда знаешь? Он связывался с тобой? — чувствую как ком подбирается к горлу и я сглатываю.

Лицо Макса меркнет и он смотрит на Аню будто ждет от нее помощи, но она лишь прищуривается.

— Не совсем — наконец говорит он — Мне Лизок звонила, рассказывала что у них там происходит, это медсестра из нашей клиники, тоже туда поехала с ним.

— Ну и что там происходит?

— Слушай, а давай я тебе историю расскажу, чтобы ты не грустила? Про то, как я однажды пациентке вместо «всё в порядке» сказал «поздравляю, вы чемпион по здоровью»! А она такая...

— Макс — цежу сквозь зубы — Что там происходит?

— Лен, — умоляюще произносит мое имя, будто прося не продолжать, но я лишь наклоняю голову на бок, требуя объяснений. — Ну... заболел он. Так был увлечен работой, что не уделил должного внимания своему здоровью. — он замолчал, но я всем своим видом заставила его продолжать.

Он закрыл глаза, а после открыл их, полных сожаления.

— Его привезли три дня назад.

Я замираю, чувствуя, как сердце пропускает удар. Макс смотрит на меня, его голубые глаза, обычно полные мальчишеской беспечности, теперь серьёзны, почти виноваты. Я сжимаю бокал так сильно, что пальцы белеют, и мой голос, когда я наконец заставляю себя говорить, звучит хрипло, почти чуждо.

— Куда привезли, Макс? — спрашиваю, наклоняясь ближе, будто это может вытрясти из него ответ. — Куда его привезли? Он в Южном Судане? Или... здесь?

Макс молчит. Его губы сжимаются в тонкую линию, он отводит взгляд, глядя куда-то в сторону, на хрустальную люстру, которая бросает блики на белую скатерть. Его молчание — как удар, острый и холодный, и я чувствую, как внутри всё сжимается, как будто кто-то выдернул из меня воздух.

— Макс, — повторяю я, и мой голос дрожит, несмотря на попытку звучать твёрже. — Говори. Где он? Что с ним?

Он вздыхает, проводит рукой по волосам, которые и без того торчат во все стороны, и наконец смотрит на меня. В его глазах — смесь сожаления и чего-то, что я не могу разобрать, может, страха за друга или неуверенности, как сказать мне правду.

— Лен, — начинает он тихо, и его голос, обычно лёгкий и насмешливый, теперь тяжёлый, как будто он несёт на плечах груз. — Я не знаю всех деталей. Лизок звонила, сказала, что Артём заболел. Сильно. Там, в Судане, условия... сам понимаешь, жара, инфекции, переутомление. Он, как всегда, гнал себя в хлам, спасал всех, кроме себя. — Макс делает паузу, его пальцы нервно теребят край скатерти. — Три дня назад его состояние ухудшилось. Они... они эвакуировали его. Но я не знаю, куда точно. Лизок сказала, что связь пропала, и она сама ждёт новостей.

Я чувствую, как кровь отливает от лица, и в ушах начинает звенеть. Эвакуировали. Это слово бьёт, как молоток, раскалывая все мои попытки держаться. Я представляю Артёма — его серые глаза, его тёплую улыбку, его руки, которые спасали жизни, а теперь, может быть, не могут даже держать телефон. Он там, где-то, больной, возможно, умирающий, а я сижу здесь, в этом уютном ресторане, с вином и пастой, и ничего не могу сделать.

— Почему ты не сказал сразу? — выдавливаю я, и мой голос срывается, звуча резче, чем я хотела. — Почему ты молчал, Макс? Неделю! Он не писал неделю, а ты знал и молчал?

Макс вздрагивает, как будто я ударила его, но его взгляд не отводится. Он наклоняется ближе, его голос становится тише, но твёрже.

— Лен, я не хотел тебя пугать, пока не узнаю точно, — говорит он, и в его тоне есть что-то, что заставляет меня замолчать. — Лизок обещала связаться, как только будут новости. Я ждал. Думал, он уже в порядке, что это просто переутомление, как всегда. Артём — он же как танк, ты знаешь. Но... — он замолкает, сглатывая, и я вижу, как его челюсть напрягается. — Я не хотел, чтобы ты сходила с ума, пока мы не знаем, что происходит.

Аня кладёт руку на мою, её пальцы тёплые, но я едва это чувствую. Мой взгляд прикован к Максу, к его лицу, которое теперь кажется старше, чем несколько минут назад. Я хочу кричать, требовать, чтобы он нашёл Артёма, чтобы позвонил кому-то, сделал что-то, но я знаю, что он и так делает всё, что может. Я знаю, потому что Макс — друг Артёма, и я видела, как он переживает за него, даже когда прячет это за своими шутками.

— Где он может быть? — спрашиваю я, и мой голос теперь почти шёпот, потому что я боюсь услышать ответ. — Если его эвакуировали... это в какую-то больницу? Здесь, в Питере? Или... за границей?

Макс качает головой, и его глаза полны беспомощности, которую он так старается скрыть.

— Не знаю, Лен, — говорит он, и его голос ломается. — Лизок сказала, что его отправили в ближайший крупный госпиталь, но где это — в Найроби, в Стамбуле, или, может, они успели довезти его до Европы — она не уточнила. Связь там рвётся, ты же знаешь, как это бывает в таких местах. Я пытаюсь выяснить, но... — он замолкает, сжимая кулаки. — Я пытаюсь.

Я киваю, хотя внутри всё рушится. Мои пальцы дрожат, и я ставлю бокал на стол, чтобы не уронить. Аня сжимает мою руку сильнее, и я слышу её голос, мягкий, но настойчивый.

— Лен, — говорит она, и её зелёные глаза смотрят прямо в мои. — Он сильный. Ты сама рассказывала, какой он. Он выкарабкается. А мы найдём его, слышишь? Мы с тобой, и Макс тоже. Мы выясним, где он, и всё будет в порядке.

Я хочу верить ей, хочу цепляться за её слова, как за спасательный круг, но страх — липкий, холодный — заползает под кожу. Я вспоминаю Артёма в том подвале в Кахраманмараше, его бледное лицо, его слабую улыбку, его слова, которые держали меня, даже когда я думала, что мы не выберемся. Он тогда не сдался. Он не может сдаться и сейчас. Но что, если он слишком устал? Что, если он отдал всё, что у него было, тем детям, тем людям, которых спасал?

— Макс, — говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я ожидала. — Найди его слышишь. Я его уже раз потеряла, на два года. Найди его.

Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то — решимость, может быть, или чувство вины за то, что не сказал раньше. Он кивает, коротко, но уверенно.

— Обещаю, Лен, — говорит он, и его голос теперь твёрдый, как будто он сам себе даёт приказ. — Я свяжусь с Лизок, с координаторами «Врачей без границ», с кем угодно.

Я киваю, но внутри всё ещё буря. Я представляю Артёма где-то в больничной палате, под капельницей, с его серыми глазами, которые, может, сейчас закрыты. Или он всё ещё в Южном Судане, в какой-то палатке, где нет даже нормального света? Я не знаю, и это незнание разрывает меня на части.