Глава 26

Настоящее время. 4 января, Санкт-Петербург

Я сижу за рулём арендованного внедорожника, который пахнет кожей и слегка перегаром от новогоднего шампанского, явно разлитого кем-то на заднем сиденье. За окном Петербург тонет в снегу, фонари мигают, будто подмигивают, а дорога скользкая, как мои нервы. Артём сидит рядом, на пассажирском, и я краем глаза вижу, как он сжимает подлокотник, когда машина подпрыгивает на яме. Его только что выписали из больницы в Москве, где он чудом выкарабкался после лихорадки, и я, как последняя идиотка, вызвалась везти его домой в Питер. Врачи сказали: «Долгий больничный, отдых, никаких геройств». Как будто Артёма Волкова можно заставить сидеть спокойно.

— Лен, ты уверена, что знаешь, куда едешь? — его голос хриплый, слабый, но в нём уже проскальзывает та насмешливая нотка, которая меня бесит и радует одновременно.

Я фыркаю, не отрывая глаз от дороги. Снегопад усиливается, и дворники еле справляются с налипающим снегом.

— Я репортер, а не таксист, — бросаю, поворачивая на набережную. — Но если ты хочешь выйти и ловить попутку, я не держу. Только учти, с твоей бледной физиономией тебя примут за призрака.

Он хмыкает, и я слышу, как он откидывается на сиденье, явно пытаясь скрыть, что ему тяжело даже сидеть. Его лицо всё ещё белее снега, под глазами тёмные круги, как будто лихорадка высосала из него все силы. Но он жив. И это главное. Я сжимаю руль чуть сильнее, чтобы не дать рукам дрожать от воспоминаний о том, как я сидела у его кровати в Москве, боясь, что он не очнётся.

— Призрак, говоришь? — он поворачивает голову, и я чувствую его взгляд. — А ты тогда кто? Мой персональный охотник за привидениями?

Я закатываю глаза, но уголки губ предательски ползут вверх.

— Ой, не начинай, — говорю я, тормозя на светофоре. — Ты мне лучше скажи, где этот твой дом. Ты же не в общаге для врачей живёшь, надеюсь?

Он молчит пару секунд, и я бросаю на него быстрый взгляд. Его губы кривятся в лёгкой ухмылке, но в глазах мелькает что-то странное — то ли неловкость, то ли предвкушение.

— Сворачивай на Каменноостровский, — говорит он наконец. — Дом тринадцать. Не промахнёшься.

Я киваю, но внутри что-то ёкает. Каменноостровский проспект? Это же не просто район, это, чёрт возьми, элитка Питера. Я ожидала увидеть что-то вроде типовой панельки с обшарпанным подъездом, где Артём, как типичный хирург, живёт между сменами, питаясь пельменями и кофе. Но Каменноостровский? Это уже интересно.

Мы подъезжаем к дому, и я невольно притормаживаю, чтобы рассмотреть. Высокое здание в стиле модерн, с лепниной на фасаде, огромными окнами и парадным входом, который выглядит так, будто сюда должны заходить только люди в смокингах. Я паркуюсь у тротуара, чувствуя себя так, будто случайно заехала на съёмочную площадку какого-то фильма про богачей.

— Серьёзно, Волков? — я поворачиваюсь к нему, не скрывая удивления. — Ты что, тайный олигарх? Это твой дом?

Он хмыкает, открывая дверь машины, но его движения медленные, как будто каждый шаг отнимает у него силы. Я вылезаю следом, обхожу машину и подставляю плечо, хотя он, конечно, пытается идти сам. Упрямый, как всегда. Его рука ложится мне на плечо, и я чувствую, как он опирается чуть сильнее, чем хочет показать.

— Не олигарх, Лен, — говорит он, и его голос дрожит от усталости. — Просто удачно вложился. Идём, поможешь мне дотащиться до лифта, охотница за привидениями.

Мы заходим в подъезд, и я чуть не открываю рот от удивления. Мраморный пол, зеркала в позолоченных рамах, лифт с деревянной отделкой и кнопками, которые выглядят так, будто их полируют каждый день. Это не просто дом, это какой-то дворец.

— Артём, — шепчу я, пока мы ждём лифт. — Ты точно врач, а не наркобарон?

Он ухмыляется, и его серые глаза блестят, как будто он наслаждается моим шоком.

— Завидуешь, Морозова? — подмигивает он. — Не переживай, я всё ещё пью растворимый кофе, как простой смертный.

Лифт звякает, и мы заходим внутрь. Он нажимает на кнопку десятого этажа, и я не могу удержаться от вопроса:

— Откуда у тебя деньги на это всё? Ты же не в частной клинике работаешь, а в государственной больнице. Или ты там взятки скальпелями берёшь?

Он качает головой, но его улыбка становится чуть тише, как будто я задела что-то личное.

— Дядя Игорь, — говорит он коротко, и я чувствую, как его пальцы на моём плече слегка напрягаются. — Он… скажем так, помог. После смерти отца. Это всё, что я скажу.

Я киваю, понимая, что лучше не давить. Ясно, что тут какая-то семейная история, и я не собираюсь лезть в неё. Пока.

Двери лифта открываются, и мы выходим в коридор с мягким ковром и светильниками, которые, клянусь, стоят больше, чем моя месячная зарплата. Артём достаёт ключи, открывает дверь квартиры, и я вхожу следом за ним, всё ещё поддерживая его. И вот тут моё сердце делает кульбит.

Квартира огромная. Нет, не так — ОГРОМНАЯ. Высокие потолки, панорамные окна от пола до потолка, через которые открывается вид на заснеженный Петербург — река, мосты, огни города, как на открытке. Полы из тёмного дерева, стены светлые, с парой современных картин, которые выглядят так, будто их выбирал кто-то с очень дорогим вкусом. Гостиная плавно перетекает в кухню с мраморной столешницей и барной стойкой, а диван — кожаный, серый, такой мягкий на вид, что я уже хочу упасть на него и не вставать. Всё выглядит минималистично, но чертовски стильно — ни одной лишней детали, но каждая вещь кричит: «Я стою целое состояние». На полке у окна — пара книг по хирургии, рядом — стеклянная статуэтка в форме сердца, явно какой-то медицинский трофей. И запах — лёгкий, свежий, с ноткой цитруса, как будто тут убирают каждый день.

Я замираю, всё ещё держа Артёма под руку, и не могу сдержать возглас:

— Волков, это что, правда твоя квартира? Я думала, ты живёшь в какой-нибудь берлоге с матрасом на полу и пирамидой из коробок от пиццы!

Он смеётся, коротко, но тут же замолкает, закрывая глаза. Я хмурюсь, но он отмахивается.

— Осторожнее, герой, — говорю, помогая ему дойти до дивана. — Если ты сейчас вырубишься, я не буду вызывать скорую. Сам будешь себе жаропонижающее колоть.

Он опускается на диван, откидываясь на спинку, и смотрит на меня с той своей фирменной ухмылкой.

— Не переживай, мышонок я крепкий, — говорит он, но его голос всё ещё слабый, как будто лихорадка выжала из него всё, кроме его упрямства. — И да, это моя квартира. Не впечатляет?

— Не впечатляет? — я ставлю руки в боки, оглядывая гостиную. — Артём, я сейчас пойду проверю, нет ли у тебя в ванной золотого унитаза! Это не квартира, это… музей какой-то! Как ты вообще здесь живёшь? Не боишься чашку уронить и разорить себя?

Он хмыкает, но его глаза блестят, как будто ему нравится мой восторг.

— Привыкаешь, — говорит он, пожимая плечами. — Хотя, если честно, я тут почти не бываю. Работа, знаешь ли. Иногда сплю в ординаторской, чтобы не тратить время на дорогу.

Я закатываю глаза, но внутри что-то сжимается. Он живёт в этой роскоши, но, похоже, она ему почти не нужна. Типичный Артём — весь в своей работе, в своих пациентах, в своём вечном беге от чего-то. Или к чему-то.

— Ну, теперь будешь бывать, — говорю я, подходя к кухне и открывая холодильник. Пусто, конечно, кроме бутылки воды и какого-то йогурта с истёкшим сроком годности. — Господи, Волков, ты серьёзно? У тебя кухня, как из журнала, а в холодильнике мышь повесилась!

— Я же сказал, не бываю дома, — он ухмыляется, но я вижу, как он устало трёт виски. — Закажи что-нибудь, охотница. Я плачу.

Я фыркаю, доставая телефон.

— О, ты теперь мой спонсор? — подмигиваю, открывая приложение доставки. — Тогда я закажу суши, пиццу и, может, ещё торт. Раз ты такой богач.

— Только не торт, — он поднимает руку, как будто сдаётся. — Я от сахара отвык. Лучше пиццу. С анчоусами.

— Анчоусы? — я кривлюсь, глядя на него. — Ты точно врач, а не маньяк? Кто вообще ест пиццу с анчоусами?

— Я, — говорит он с такой серьёзностью, что я не могу сдержать смех. — И не спорь. Ты у меня в гостях, так что терпи.

Я качаю голову, но заказываю пиццу — с анчоусами для него и нормальную, с сыром, для себя. Пока ждём доставку, я сажусь на диван рядом с ним, стараясь не задеть его. Он выглядит измотанным, но его серые глаза всё ещё горят, как будто лихорадка не смогла их потушить. Я замечаю, как он смотрит на меня — не холодно, как в больнице, а с чем-то тёплым, почти уязвимым.

— Спасибо, Лен, — говорит он тихо, и в его голосе нет насмешки, только искренность. — За всё. За то, что нашла меня. За то, что привезла сюда.

Я чувствую, как щёки начинают гореть, и отворачиваюсь, делая вид, что изучаю его статуэтку на полке.

— Да ладно, Волков, — бормочу я, стараясь звучать небрежно. — Просто я не хотела, чтобы ты опять свалился в какую-нибудь дыру. Кто тогда будет спасать мир?

Он улыбается, но не отвечает. Мы сидим в тишине, и я слышу, как снег стучит по окнам, как гудит город за стеклом. Его квартира — как другой мир, слишком идеальный, слишком чужой для меня, но он здесь, рядом, и это важнее. Я украдкой смотрю на него, на его усталое лицо, на его серые глаза, которые, кажется, видят меня насквозь. И я знаю, что, несмотря на все его шуточки и мою болтовню, мы оба чувствуем это — то, что началось в том подвале, и что, чёрт возьми, ещё не закончилось.

— Лен, — говорит он вдруг, и его голос тише, почти шёпот. — Ты останешься? Ну, хотя бы на сегодня?

Я замираю, глядя на него. Его глаза серьёзные, без тени насмешки, и я чувствую, как моё сердце делает лишний удар.

— Только если ты не заставишь меня есть анчоусы, — отвечаю, и моя улыбка дрожит, но я не отвожу взгляд.

Он смеётся, тихо, хрипло, и я знаю, что останусь. Не только на сегодня.