Глава 31

Шесть месяцев спустя... 13 июля. Санкт-Петербург

— Ты, твою мать, меня опозорил! — кричала Лена, метаясь по комнате, как разъярённая тигрица. В этот момент мне даже становилось немного страшно: глаза горят, кулаки сжаты, каждая черта лица — воплощение ярости. — Какое ты право имеешь лезть в мою работу? Тебе своей мало?

Я встаю с дивана и подхожу к ней вплотную. Она не отступает — стоит упрямо, подбородок вздёрнут, взгляд не отводит.

— Если бы ты хоть немного головой своей думала, то не лезла бы туда, куда не следует, — говорю тихо, но твёрдо. — Тебе жить надоело?

Она резко вскидывает руку, будто хочет толкнуть меня, но замирает на полпути. Дышит тяжело, грудь вздымается, а в глазах — не только злость. Там что‑то ещё: страх, обида, отчаяние.

— Ты не имеешь права решать за меня, — шепчет она, и голос дрожит. — Не имеешь.

Делаю ещё шаг, сокращая последние сантиметры между нами.

— Имею. Потому что знаю, чем это кончается. Потому что видел. Потому что… — замолкаю, подбирая слова, но она перебивает:

— Потому что что? Потому что он твой дядя? Или потому что…

Не даю ей закончить. Хватаю за плечи, слегка встряхиваю.

— Потому что я не могу смотреть, как ты себя гробишь! — вырывается наконец. — Ты хоть понимаешь, во что ввязалась? Эти люди — не шутки. Они не играют по правилам. А ты лезешь прямо в пасть льву, даже не подумав, как оттуда выбираться.

Она молчит. Только ресницы дрожат, а пальцы сжимаются в кулаки так, что побелели костяшки.

— Я знаю, что делаю, — говорит наконец, но уже тише. — Я не ребёнок.

— Да, не ребёнок, — соглашаюсь. — Но и не бессмертная.

Тишина. Где‑то за окном гудит машина, кто‑то смеётся на улице — обычная жизнь, которая идёт своим чередом, пока мы стоим здесь, разделённые сантиметрами и горами невысказанных слов.

Лена опускает взгляд, потом медленно поднимает его снова. В глазах — уже не ярость, а что‑то другое. Уязвимое.

— Ты не можешь меня остановить, — шепчет. — Он за все ответит.

— Могу, — отвечаю, не отводя взгляда. — И остановлю. Потому что ты мне нужна. И я не потеряю тебя снова.

Она усмехается, но в этой усмешке ни капли веселья — только горькая ирония и упрямая решимость.

— И как? Запрёшь меня дома? Поставишь охрану?

— Если понадобится — да.

Снова молчание. Она смотрит на меня долго, будто пытается прочесть в моих глазах то, что я не решаюсь сказать вслух. Потом делает шаг назад, разрывая хрупкую нить контакта.

— Я туда еду. И точка.

Подхожу ближе, беру её за руку. Пальцы холодные, дрожащие. Сжимаю осторожно, но твёрдо.

— Бля, Лен, ты меня вообще слышишь? Там людей убивают на каждом шагу. Ты думаешь, эту инфу тебе просто так слили? Да всё специально подстроено, чтобы вывезти тебя в зону боевых действий и грохнуть там — лишь бы лишний раз рот не разевала. Ты хоть понимаешь это?

Она резко выдергивает руку, отступает на шаг, вскидывает подбородок. В глазах — сталь.

— Ни что со мной не случится. Я вернусь.

Смотрю на неё, чувствую, как внутри всё сжимается от тревоги. Но знаю: спорить бесполезно. Она уже приняла решение.

— Тогда я с тобой, — говорю твёрдо.

Она смеется.

— Ну вот мы и плавно пришли к тому, что тебе было нужно. Снова война, риск, опасность.

— Не перекидывай всю вину на меня, это ты собралась меня бросить.