Глава 8

20 сентября 2021 года. Кахраманмараш, Турция

Я стою в импровизированной операционной, пропахшей кровью, потом и антисептиком. Свет ламп над головой мигает, будто готов вот-вот погаснуть, но я не могу позволить себе отвлекаться. Скальпель в моих руках движется чётко, несмотря на то, что пальцы дрожат от усталости. Пациент — молодой парень, лет двадцати, с раздробленной ногой, которую уже не спасти. Ампутация. Я ненавижу это слово, но здесь, среди обломков Кахраманмараша, оно звучит слишком часто. Землетрясение не щадит никого — ни дома, ни людей, ни надежды. Я стискиваю зубы, делая последний надрез, и передаю инструменты медсестре. Она кивает, её лицо под маской серое от усталости, но руки работают быстро. Турецкие коллеги, Ахмет и Фатма, берутся за завершение процедуры — зашивать, обрабатывать, стабилизировать. Я отхожу назад, снимая перчатки, и чувствую, как спина ноет, будто по ней прошлись катком.

— Артём, иди, — говорит Ахмет, не поднимая глаз от пациента. Его голос хриплый, как у человека, который не спал столько же, сколько я. — У тебя двадцать минут, пока следующего не привезли.

Я киваю, хотя он этого не видит, и выхожу. Воздух снаружи тяжёлый, пропитанный пылью и запахом горелого. Кругом хаос: крики, плач, гул генераторов, шаги спасателей, которые таскают носилки. Люди всё прибывают и прибывают — из-под завалов, из разрушенных домов, из соседних деревень. Обещали прислать ещё врачей, но их всё нет, и мы, те, кто здесь, работаем на последнем издыхании. Мои турецкие коллеги держатся, как машины, хотя я вижу, как их глаза стекленеют от усталости. Они работают даже больше меня — это их страна, их люди, их боль. Но я не могу остановиться. Если я остановлюсь, я подведу их. И себя.

Я пробираюсь через толпу, чувствуя, как ноги подкашиваются. Голова гудит, веки тяжёлые, как свинец. Три дня без сна, только короткие перерывы на кофе и пару глотков воды. Еда? Я почти забыл, как она пахнет. В желудке пустота, но усталость сильнее голода. Я нахожу пустую кушетку в углу медицинского лагеря, рядом с ящиками медикаментов. Она скрипит под моим весом, но мне плевать. Поесть или поспать? Еда подождёт. Сон — нет. Я ложусь, затылок касается жёсткой поверхности, и закрываю глаза. Двадцать минут. Если повезёт, я успею провалиться в забытьё, прежде чем кто-то снова позовёт.

— Артём Волков? — женский голос, тихий, но настойчивый, врезается в мои мысли, как гвоздь.

Я стискиваю зубы, не открывая глаз. Раздражение накатывает волной, горячей и тяжёлой. Только не сейчас. Неужели нельзя оставить меня в покое на эти чёртовы двадцать минут?

— Нет, — рявкаю, надеясь, что она уйдёт.

Она не уходит. Я слышу, как она делает шаг ближе, и её голос становится твёрже.

— Я знаю, что это вы, — говорит она. — Не могли бы вы…

— Не могу, — рычу, всё ещё не открывая глаз. Я чувствую, как кровь стучит в висках, как усталость превращается в злость. — Вы, стервятники сенсаций, хоть имеете каплю совести? Я не спал трое суток, у меня пара свободных минут, а ты тут как тут. Исчезни. И не появляйся у меня на глазах.

Я жду, что она ответит что-то резкое или начнёт спорить, как делают журналисты, которые лезут сюда за своими историями. Но она молчит. Тишина становится такой тяжёлой, что я всё-таки открываю глаза. Она стоит передо мной — молодая, с длинными тёмными волосами, заправленными за ухо, и зелёными глазами, которые смотрят на меня с какой-то странной смесью обиды и упрямства. На ней пыльная куртка, джинсы в грязи, в руках блокнот и ручка. Конечно. Ещё одна, кто хочет "человеческую историю" для своей газеты, пока мы тут рвёмся на части, чтобы спасти хоть кого-то.

— Я не… — начинает она, но её голос дрожит, и она замолкает, сжимая блокнот сильнее. Её глаза блестят, но не от слёз — от чего-то другого. Упрямства? Злости? Я не знаю, и мне, честно говоря, плевать. Я слишком устал, чтобы разбираться.

— Уходи, — повторяю я, уже тише, но с той же сталью в голосе. — Найди кого-нибудь другого.

Она смотрит на меня ещё секунду, её губы сжимаются в тонкую линию, и я вижу, как её пальцы дрожат. Но она не спорит. Разворачивается и уходит, её шаги растворяются в гуле лагеря. Я откидываюсь назад, закрывая глаза, но облегчения нет. Её лицо — эти зелёные глаза, этот упрямый взгляд — впечатывается в мою голову, как фотография. Сука. Вскакиваю и всматриваюсь в оживленный коридор. Ушла. Ну и отлично.

Сон накрывает меня моментально.

21 сентября 2021 года. Кахраманмараш, Турция

Я стою в операционной, где воздух пропитан кровью, антисептиком и чем-то тяжёлым, гниющим, что оседает в горле. Свет лампы над головой мигает, отбрасывая рваные тени на потрескавшиеся стены. Мои руки, в перчатках, липких от крови, двигаются автоматически: скальпель, зажим, тампон. Пациент — женщина лет пятидесяти, с рваной раной на животе, куда вонзился кусок арматуры, когда её дом рухнул. Её дыхание слабое, глаза закрыты, но пульс ещё держится. Я стискиваю зубы, делая надрез, чтобы вытащить осколок. Кровь сочится, заливая перчатки, и Фатма, медсестра, молча подставляет лоток. Её лицо — маска усталости, но руки не дрожат. Мы все здесь на пределе, но останавливаться нельзя. Здесь каждая секунда — чья-то жизнь.

За разбитым окном слышен гул вертолётов, вывозящих самых тяжёлых. Их лопасти режут воздух, как крик города, молящего о спасении. Спасатели перекрикиваются на турецком, их голоса тонут в рёве экскаваторов, роющих завалы. Но здесь, в операционной, мир сужается до этой раны, этого осколка, этого боя за жизнь.

— Тампон, — говорю, не поднимая глаз. Фатма подаёт, её движения чёткие, отточенные. Арматура выходит с влажным звуком, кровь хлещет, но я успеваю зажать сосуд. Сердце колотится, руки не подводят. Никогда не подводят. Я зашиваю, стежок за стежком, пока женщина не стабилизируется. Её лицо серое, но она дышит. Жива. Пока жива.

— Следующий, — бормочу, сбрасывая перчатки в переполненный контейнер и надевая новые. Но Фатма качает головой, её тёмные глаза встречаются с моими.

— Пока всё, Артём, — говорит она хрипло, как будто кричала весь день. — Тяжёлых забрали вертолёты. Остальные в коридорах, но… тише стало.

Я киваю, чувствуя, как напряжение в плечах чуть отпускает. Тише. Слово звучит чуждо в этом аду, но она права. Коридоры, вчера забитые телами и криками, пустеют. Вертолёты увезли тех, у кого ещё есть шанс, в Стамбул или Анкару. Остальные ждут — на матрасах, в палатках, на голом полу. Ждут врачей, лекарств, надежды. Я выхожу из операционной, вытирая пот рукавом халата. Кровь на нём засохла коркой, её запах стал частью меня, как вторая кожа.

Коридор встречает непривычной тишиной. Нет криков, нет топота, только далёкий гул вертолётов и шёпот медсестёр, проверяющих пациентов. Я иду вдоль стены, ноги подкашиваются от усталости. Пять дней без сна, без еды, без жизни. Но эта тишина — как глоток воздуха. Впервые за дни я могу вдохнуть, не чувствуя, как пыль и смерть оседают в лёгких. Я прислоняюсь к стене, закрывая глаза, и позволяю себе это хрупкое облегчение.

— Доктор Волков? — голос Айше, хриплый, с мягким акцентом, выдергивает меня из полудрёмы. Я открываю глаза. Она стоит передо мной, её седые волосы выбились из-под платка, лицо покрыто пылью, глаза усталые, но цепкие. На ней оранжевый жилет координатора, потрёпанный, с пятнами грязи. — Надо посмотреть девушку. Рука.

Я хмурюсь, выпрямляясь. Из-за её спины выглядывает она. Та самая журналистка, которую я вчера отшил. Её лицо бледное, тёмные волосы растрёпаны, правая рука перетянута окровавленным полотенцем. Кровь пропитала ткань, тёмная, густая, капает на пол, оставляя пятна. Её зелёные глаза встречаются с моими — в них боль, но и то же упрямство, которое я видел вчера. Она стоит, чуть покачиваясь, но не отводит взгляд.

— Что случилось? — спрашиваю, кивая ей, чтобы подошла. Голос выходит резче, чем хотел, усталость делает меня грубее.

Айше пожимает плечами, её взгляд тёплый, но строгий, как будто она привыкла видеть боль и не удивляется ей.

— Она помогала разгружать воду, — говорит Айше, её русский ломаный, но понятный. — Споткнулась и порезалось о стекло.

Я фыркаю, не сдержавшись.

— Мужчин не хватает разгружать? — бросаю, глядя на женщину, но мой взгляд цепляется за журналистку. Её щёки чуть розовеют, но она не отводит глаз, хотя пальцы сильнее сжимают блокнот.

— Артём, ты знаешь, — отвечает Айше, качая головой. — Любая помощь не лишняя. Она старалась.

Хмыкаю, но спорить не хочу. Она права. Здесь каждая пара рук на вес золота, даже если это руки журналистки, которая вчера не выдержала вида крови. Я киваю, указывая на кушетку в углу коридора.

— Садись, — говорю, смягчая тон. — Посмотрим.

Она опускается на кушетку, движения осторожные, будто боится пошевелить рукой. Я присаживаюсь рядом, снимая окровавленное полотенце. Рана на ладони глубокая, рваная, края неровные — стекло, чёрт возьми. Кровь сочится, но не сильно. Я беру антисептик из ящика, надеваю свежие перчатки и начинаю обрабатывать. Она морщится, но молчит, губы сжаты в тонкую линию. Её глаза следят за моими руками, и я чувствую этот взгляд, как тепло на коже.

Мои пальцы работают быстро, очищая рану от грязи и осколков.

Они шипит и я бросаю взгляд — лицо бледное, но глаза горят упрямством. Она не сдаётся, даже когда больно. Это раздражает. И, чёрт возьми, впечатляет.

— Зачем полезла разгружать? — спрашиваю, не скрывая раздражения. — Ты журналистка, не грузчик. Сидела бы в палатке, писала свои истории.

Она сглатывает, пальцы на здоровой руке сжимают кушетку.

— Хотела помочь, — говорит она, голос твёрже. — Не могу просто смотреть, как люди… — она замолкает, глядя на окровавленное полотенце. — Я должна что-то делать.

Снова хмыкаю, но внутри что-то шевелится. Я заканчиваю очищать рану, беру иглу и нить. Нужно зашивать.

— Будет больно, — предупреждаю, глядя в её глаза. — Обезбаливающий почти нет, так что... держись.

Она кивает, губы сжимаются сильнее, но взгляд не отводит. Я начинаю шить, игла входит в кожу, и её лицо искажается от боли, но она не издаёт ни звука. Только пальцы впиваются в кушетку, костяшки белеют. Я работаю быстро, стежок за стежком, стараясь не думать, как близко она сидит, как её прерывистое дыхание звучит в тишине. И твою ж... как вкусно она пахнет.

— Почему ты здесь? — спрашиваю вдруг, не отрываясь от работы. — Это место не для хрупкой девушки.

Она молчит, и я думаю, что не ответит. Но потом её голос, тихий, но твёрдый, нарушает тишину.

— Я и сама не рада тут быть — начинает и запинается. — Но меня ни кто не спрашивал. Так что я тут и ни куда не денусь пока не сделаю свою работу.

Поднимаю взгляд, встречаясь с её глазами. Они блестят — не от слёз, а от чего-то другого.

— Глупо, — бурчу, возвращаясь к швам.

Она слабо улыбается, уголок губ приподнимается, несмотря на боль.

— А ты? — спрашивает она. — Зачем ты здесь?

Я замираю, игла зависает над её ладонью. Почему я здесь? Потому что это моя работа? Потому что не могу иначе?

— Потому то могу и хочу.

— И тебе не страшно?

Я поднимаю глаза и вижу в них то от чего становится тошно. Это не просто любопытсво, это работа.

— Не лезь больше в разгрузку, — говорю, снимая перчатки и вставая. — И держи руку в чистоте, инфекция здесь — последнее, что тебе нужно.

Она смотрит на меня, её глаза ищут что-то в моём лице, но я отворачиваюсь. Айше стоит рядом, наблюдая, и я киваю ей, чтобы ушла. Она уходит, бросив на девушку тёплый взгляд.

— Поговори со мной пожалуйста. — говорит она, и я слышу, как она встаёт с кушетки, её шаги лёгкие, но решительные. — Мир должен знать своих героев.

Останавливаюсь и резко оборачиваюсь, чувствуя как гневн закипает внутри. Она стоит в нескольких шагах, всё ещё сжимая свой дурацкий блокнот, как будто он её щит. Её рука, теперь забинтованная, слегка дрожит, но она держится прямо, подбородок вздёрнут.

— Я же сказал, — цежу, не скрывая злости. — Не герой я. Вали отсюда, пока я добрый.

Её глаза вспыхивают, но не страхом, а чем-то другим. Дерзостью? Она делает шаг ближе, и я невольно напрягаюсь. Она не боится. Чёрт, она должна бояться.

— А если нет, то что? — её голос режет, как нож, с вызовом, с той самой наглостью, которая заставляет кровь кипеть. Она стоит так близко, что я чувствую её запах — цветочный, неуместный в этом аду, пропахшем кровью и пылью.

Я теряю контроль. Усталость, злость, её проклятые глаза — всё сливается в одно, и я делаю шаг вперёд, сокращая расстояние между нами до нуля. Моя рука сама тянется к её волосам, пальцы цепляются за тёмные пряди, не сильно, но достаточно, чтобы оттянуть её голову назад. Она ахает, её рот приоткрывается, и её дыхание, горячее, обжигает мои губы. Её зелёные глаза расширяются, но в них нет страха — только удивление и что-то ещё, что я не могу разобрать. Моя кровь стучит в висках, и я чувствую, как моё тело, несмотря на усталость, отзывается. Член напрягается, и я мысленно ругаюсь. Нихера себе, завелся. Это не то, что мне нужно. Не здесь, не с ней.

— Лучше бы тебе этого никогда не узнать, — цежу я, мой голос низкий, хриплый, почти угрожающий. Я смотрю в её глаза, и на секунду кажется, что она видит меня насквозь — мою злость, мою усталость, моё желание, которое я ненавижу в себе прямо сейчас.

Я собираю всю свою волю в кулак, отпускаю её волосы и отхожу назад, разрывая этот момент. Мои руки дрожат, но я сжимаю их в кулаки, чтобы она не заметила. Она стоит неподвижно, её грудь вздымается от учащённого дыхания, глаза всё ещё прикованы ко мне. Вот теперь она испугалась. Или нет? Я не знаю, и мне плевать. Я разворачиваюсь и ухожу, мои шаги тяжёлые, как будто я тащу за собой весь этот чёртов лагерь.