Глава 30
Кира
– Кир, ты серьезно?
– Да.
Я указываю кивком головы на дверь и демонстративно поднимаю вверх бумажки, прячась за недочитанным контрактом. Листки перевернуты вверх тормашками, буквы расплываются, накатывают глупые непрошеные слезы.
Шмыгаю носом и с силой кусаю губы, чтобы переключиться на физическую боль.
За эти несколько дней я так сильно привыкла к тому, что Никита посвящает нам с Митей все свободное время и остается на ночь в нашей квартире, что забыла о маленьком таком нюансе.
У Лебедева есть законная жена. Которая носит его фамилию. Которая может позвонить ему в любое время суток и будет права. А я нет. Ведь разбирательство в суде пока в самом разгаре, и ничто не помешает Никите отозвать иск, если он вдруг передумает.
Если пресытится нашим общением. Или решит, что все еще любит Дашу.
Каменею от этих мыслей, хоть новая версия Лебедева не дала мне ни единого повода в нем усомниться, и отшвыриваю в сторону договор. Черная ревность опутывает щупальцами сердце, наполняет горечью рот и отравляет злобой все существо.
Эгоистично, но я до дрожи в конечностях хочу, чтобы Никита обрубил все контакты с Дарьей и ее семьей. Не отвечал на сообщения, не срывался никуда по первому звонку и стер все, что когда-то их связывало.
– Обедать в кафе пойдешь?
Не замечаю, как стрелка настенных часов доползает к двум, и вздрагиваю, стоит Лебедеву снова оказаться в поле моего зрения. Без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами он заполняет собой все пространство и рассматривает меня так пристально, что перехватывает дыхание.
Со мной что-то не так? Тушь потекла и прочертила черные дорожки на щеках?
С трудом удерживаюсь от того, чтобы не достать зеркальце и не проверить предположение, и выталкиваю короткое нейтральное.
– Нет.
– Превосходно. Значит, поедим здесь.
Только сейчас обнаруживаю здоровый бумажный пакет у Никиты в руках и с толикой любопытства наблюдаю за тем, как он сдвигает в сторону монитор моего компьютера, убирает папки в стоящий за моей спиной шкаф и возвращается, чтобы выложить на стол контейнеры с солянкой, пюре, куриными отбивными и салатом.
– Проголодалась?
– Нет.
Кривлю душой из вредности, но мой желудок тут же меня подводит. Громко урчит при виде всего этого великолепия и не оставляет шанса отказаться.
– Проголодалась.
Ухмыляясь, делает правильный вывод Лебедев и размещается в кресле напротив. Распаковывает свою порцию, пока я скольжу оценивающим взглядом по его переносице, и вообще ведет себя так, как будто мы с ним не спорили на повышенных тонах каких-то пару часов назад.
И эта его непрошибаемая уверенность бесит и восхищает одновременно. Он совершенно точно не допускает мысли, что я могу выставить его в коридор или вылить ему на голову солянку.
Солянку, кстати, жалко. Она пахнет так одуряюще и дымится так аппетитно, что я подтягиваю тарелку к себе, кладу туда сметану и опускаю пару долек лимона.
– Божественно, правда?
– Правда, спасибо.
Благодарю Никиту, вспоминая об обычно присущей мне вежливости, и за несколько минут расправляюсь с первым блюдом. Промокаю губы салфеткой, отправляю пустой контейнер в урну и удивленно смотрю на Лебедевский телефон, скользящий ко мне по столешнице.
– Я заблокировал Дарью. Ты довольна?
– Не обязательно мне показывать.
Отнекиваюсь, а сама кошусь на разблокированный Никитой экран. Тугой комок, пульсировавший за грудиной, рассасывается. Иголки больше не колют кожу, и ревность больше не выжигает кислотой нутро.
Становится тепло оттого, что Лебедев не стал отмахиваться от моих переживаний, не счел их глупыми и поступил так, чтобы было комфортно мне.
– Спасибо.
Благодарю его сиплым шепотом и возвращаю мобильный. Наши пальцы соприкасаются, высекая сотню незримых огней. Пульс нещадно частит. А Никита не находит ничего лучше, чтобы поднять тему, которую я предпочитаю избегать.
– Мама просила напомнить, что ждет нас на ужин.
– Дай мне еще немного времени. Сергея Дмитриевича как раз выпишут из больницы. Соберемся всей семьей.
– Ты просто не можешь ее простить, да?
Сглатываю судорожно и замолкаю.
Прокручиваю на быстрой перемотке кадры из прошлого. Никитин день рождения, на котором все косились на меня, как на белую ворону в их великосветской тусовке. Матч за выход в плей-офф, куда приперся Никитин отец и долго и нудно втолковывал мне, что я не лучшая партия для его сына. Вечеринка, на которой его сестра по чистой случайности опрокинула на мое светло-сиреневое платье графин с пуншем.
Нанизываю эти бусины на нитку воспоминаний и понимаю, что давным-давно отпустила ситуацию. Если бы я жила ненавистью изо дня в день, то выжгла бы себя дотла.
– Я не держу зла на твоих родных. Просто предпочитаю держать дистанцию. Между нами все зыбко, Митя к тебе еще привыкает. Да и штамп в твоем паспорте никуда не исчез. Формально ты связан с другой женщиной.
– Это ничего не значит!
– Для тебя, может, и не значит. А для общества? Для Дашиной семьи? Для моих родителей?
Стреляю в Лебедева вопросами, но руки у него не отнимаю. Греюсь его теплом и позволяю ловким пальцам скользить по тыльной стороне ладони. Застреваю в этом незыблемом вакууме и не без сожаления разрываю контакт, возвращаясь к нетронутым отбивным, пока Никита постукивает пластиковой вилкой о столешницу и досадливо хмурится.
– Я сделал свой выбор, Кира. И мне, признаться, по барабану, что на этот счет думают люди. Коллеги, Вершинины, пацаны из команды. Развод – вопрос времени, и я всячески стараюсь ускорить этот процесс.
Сердито высекает Лебедев, как будто я оттоптала его больную мозоль, и заканчивает обед в полной тишине. Сгружает пустые контейнеры в урну и явно злится, если судить по раздувающимся крыльям его носа.
Отстраненно пробегается пятерней по основанию шеи, выдувает воздух со свистом и замирает на пару секунд. Чтобы в следующее мгновение вытащить меня из кресла и дернуть на себя так, чтобы я впечаталась в его каменную грудь.
– Потерпи немного, маленькая. Пожалуйста.
На контрасте с порывистыми движениями произносит он очень мягко. Едва уловимо касается губами моего виска, очерчивает подушечками пальцев лопатки и топит в серой глади опасно темнеющих омутов.
Сейчас он все больше походит на того напористого хоккеиста, который предлагал подвезти меня на своей чумовой Ауди, и это обезоруживает. Дезориентирует до плывущего пространства и подкашивающихся коленей и заставляет прятать лицо в дорогущей рубашке.
– Хорошо. Просто… мне пока сложно привыкнуть, что какие-то проблемы больше не нужно разруливать самой.
Признаюсь хриплым шепотом и отступаю на пару шагов, выпуская Никиту из объятий. Кое-как пролистываю многострадальный контракт, вношу скупые пометки и клятвенно обещаю себе вернуться к ним завтра.
Потому что сегодня мозги в кашу, под ребрами все еще бушует ураган, а бабочки в животе никак не желают униматься. Особенно сильно они активизируются, когда я выключаю компьютер, подхватываю сумку и опрометью вылетаю на парковку.
Моя Хонда стараниями Лебедева отправилась в малярку, но я только рада упасть на пассажирское сидение и освободиться от красивых, но жутко неудобных туфель и принять из крепких рук стакан с кофе, который я не успела выпить.
– Твой любимый. Ванильный, – широко улыбается Никита и тут же серьезнеет, выводя на громкую связь звонок, поступающий от абонента «адвокат». – Да. Слушаю.
– Здравствуйте, Никита Сергеевич. У нас отложка на две недели. Боюсь, ваше присутствие необходимо на следующем заседании. Потребуется прояснить кое-какие детали.
Шумный вдох. Зубовный скрежет. Принятие.
– Хорошо. Что еще?
– Я переговорил с судьей. Ускорить вынесение определения возможно. Только это будет стоить…
– Не важно. Я готов заплатить сколько угодно.
Жестко отрубает Никита и сильнее стискивает оплетку руля. У меня же от его слов сотня крохотных смерчиков проносится по всему телу. Крушит терзающие меня сомнения. Оседает робким торжеством на нёбе.
– Я и забыла, что ты можешь сравнять горы с землей и перевернуть мир вверх тормашками, если чего-то по-настоящему хочешь.
– Я и сам забыл.
С ощутимой досадой откликается Лебедев, я же улетаю в нирвану. Может быть, я тороплю события, но я больше не сомневаюсь, что Никита доведет начатое до конца. Слишком уж глубокая борозда прочерчивает его лоб, слишком резко дергается кадык на его шее.
Сейчас он – натянутый возбужденный нерв. Дотронешься – спровоцируешь глобальную катастрофу.
Но стоит только нам приблизиться к школьным воротам, напряжение исчезает. Морщинки вокруг Никитиных глаз разглаживаются, уголки губ приподнимаются вверх. Преображение настолько яркое, что мне хочется тут же достать телефон и запечатлеть его на фото.
Неотразимый он, когда не придавлен грузом проблем.
– Хей, чемпион! Ну, что, готов попробовать пару финтов?
– Всегда готов!
Выскользнув из автомобиля, Лебедев ловит Митю в объятья и стискивает так крепко, что меня саму топит в этой грубоватой щемящей нежности. Наблюдаю за ними в приоткрытое окно и силюсь сглотнуть набухающий в горле ком.
– Как день прошел?
– Нормально. Пятерку по математике получил.
– Красава.
Мой медвежонок залезает назад с помощью Никиты, ерзает по сиденью от нетерпения и в мыслях уже явно рассекает по ледовой арене. Не замыкается. Напротив, выливает на нас беспрерывный поток информации.
Рассказывает что-то про проверочную работу, про одноклассников и про экскурсию в парк Зарядье, куда их обещал отвести классный руководитель на следующей неделе.
За его звонким щебетанием дорога проносится незаметно, и вот мы уже стоим перед хоккейной площадкой и торопливо сгружаем вещи на скамью. Задыхаюсь от предвкушения, поджигающего кровь, и вздрагиваю, когда Никита опускается, чтобы помочь мне зашнуровать коньки.
Действует осторожно, уверенно, трепетно.
– Не туго?
– Нет. Отлично.
Благодарю Лебедева и медленно выкатываюсь на лед. Подворачиваю рукава широкой свободной толстовки и застываю, приклеиваясь взглядом к трибунам.
В проходе появляются товарищи Никиты по команде.
Добродушный Сашка Терентьев, который когда-то таскал мне пончики с шоколадной глазурью. Ловелас Лешка Саутин, не пропускавший во время учебы в универе ни одной юбки. И скрытный Богдан Багиров, всегда державшийся немного особняком.
В отличие от Никитиной семьи парни безоговорочно приняли меня в свою компанию и помогали отбивать Дашины нападки, когда Лебедева не было рядом. Вот и сейчас они расплываются в искренних улыбках и всяческим образом демонстрируют радость от нашей встречи.
– Кира? Сколько лет, сколько зим!
– Не забыла, как стоять на коньках?
– Твой пацан? Фига се! Взрослый такой!
Галдят они наперебой, я же окончательно растекаюсь ванильным сиропом. Чувствую себя хрупкой принцессой в окружении отважных рыцарей и взволнованно принимаю сыплющиеся на меня комплименты.
– Полегче, мужики. Кира занята.
Хохочут. Подтрунивают над хмурящимся Никитой, заключающим меня в кольцо рук, и отпускают пару невинных подколов, от которых я заливаюсь румянцем. А дальше проводят самую настоящую тренировку для моего взволнованного сынишки.
Наперебой что-то объясняют. Терпеливо показывают, как правильно обводить соперника. И немного поддаются, позволяя Мите загнать шайбу в ворота.
Мощные. Сильные. Ловкие. Они выписывают на льду такие замысловатые линии, что меня распирает от иступленного восторга. Такому не учат в секции – Митиному тренеру до них далеко.
– А вы приедете в следующий раз? – с замирающим сердцем спрашивает медвежонок, и я цепенею вместе с ним. Жду ответа, затаив дыхание, и сама подпрыгиваю, когда раздается твердый ответ.
– Конечно. Обязательно повторим.
Стягивая перчатки, парни по очереди жмут ладонь медвежонку, и она тонет в их огромных лапищах. От растекающегося в воздухе веселья мне кажется, что мое тело наполняется маленькими пузырьками, становится невесомым и норовит взмыть вверх – к самому куполу.
Легко-легко так и празднично. Лучше, чем в день рождения или новый год, когда тебя завалили подарками.
– Ваш с Никитой пацан, да? Похож на него очень, – кашлянув, вырывает меня из розового тумана Богдан и окончательно смущает не похвалой – констатацией факта. – И ты светишься вся. Похорошела.
– Наш.
Высекаю с гордостью и замолкаю. Улавливаю тихую грусть, спрятавшуюся в мерцающих карих омутах Багирова, но как следует обдумать ничего не успеваю. Никита прижимается ко мне со спины, щекочет носом мочку уха, проникает пальцами под край толстовки и мягко касается покрывающейся мурашками кожи.
– Проголодалась? Я зверски.
Может быть дико, но мне представляется, что говорит он вовсе не о гамбургере или бифштексе.