Глава 12

Я держала слово, данное коменданту. Ничего не искала, ничего не переписывала, к светлому дубу не подходила ближе, чем требовал путь в библиотеку.

Я носила ребёнка и перебирала пеленки.

Занятие оказалось не худшим. Живот к весне вырос такой, что я перестала видеть собственные ноги, Тео толкался уже не украдкой, а по-хозяйски, с размахом, и Брандт, приезжавший теперь каждую неделю, щупал, слушал и оставался доволен.

Корнелия достроила приданое до размеров, которых хватило бы тройне. Отец писал через день и в последнем письме объявил, что заканчивает дела и к родам выедет загодя, и пусть только попробуют его не пустить.

Пусть только попробуют, папа. В этом доме тебе пока рады. Я задумчиво повторила это «пока» в мыслях и запретила его повторять в отношении отца.

Брандт на последнем осмотре задержался до неприличия.

Он слушал моё сердце, потом сердце Тео, через рожок, хмурился и слушал снова, и я успела похолодеть, пока он не выпрямился.

— Сильное сердце, — сказал он. — Редкой силы, я бы сказал. В отца, надо полагать.

— В деда, — сказала я. — У нас в роду все голосистые и живучие.

— Ну, пусть в деда. — Брандт убирал рожок в футляр и на меня не смотрел. — Готовьтесь со дня на день, леди Эшфорд. Такие не засиживаются.

Он откланялся, а я осталась сидеть с ладонью на животе. В отца, надо полагать. Полагайте в деда, лекарь. Всем будет спокойнее, и вам первому.

Снег сошёл, дороги развезло и подсушило, река вздулась и тронулась. По ночам было слышно, как далеко на нижней дороге трещат льдины.

А в свою ночь, с четверга на пятницу, со двора, как заведено, ушли подводы. Я не караулила у окна, слово есть слово, но колёса слышала сквозь дрёму. Гружёные, тяжёлые, к пристани, к весенней воде.

Обратно они не вернулись.

Утром я поняла это по конюшне: двор стоял пустой наполовину, конюхи собирались кучками и расходились, завидев экономку. К полудню в доме уже никто не работал, все шептались. А после полудня, впереди всех вестей, к нам ворвалась баронесса Клов.

Её не звали, и принимать гостей мне в моём положении не полагалось, но баронессу это не остановило ни на крыльце, ни в дверях.

— Деточка! — Она упала в кресло, не сняв накидки. — Вы слышали? Нет, вы слышали⁈ Пристань! Всю пристань оцепили ночью, никого не впускают, не выпускают! Баржи вскрыли, а там… — она понизила голос до сдобного ужаса, — железо! Горы железа, всё без клейм! Весовщиков взяли прямо из постелей, приказчиков взяли, обе конторы опечатали! Мой Готфрид сам видел, как молодого Сольца вели в цепях, среднего, который заикается!

Я сидела, сложив руки на животе, и слушала, и лицо у меня было испуганное и глупое, самое подходящее к таким новостям лицо. Испуг мне почти не приходилось играть. Одно дело писать письмо и опускать его в кованый ящик. Другое дело слушать, как оно сказывается на живых людях, пусть трижды виноватых.

— А чьё железо, говорят? — спросила я.

— В том и дело, что молчат! — Баронесса всплеснула руками. — Всё Надзор, всё тихо, все бумаги увезли к коменданту. Готфрид говорит, теперь пойдут по цепочке, как по нитке, и одному небу известно, у чьих ворот эта нитка кончится.

Она посидела ещё, выпила две чашки, пересказала всё по второму кругу и умчалась сеять дальше.

Я осталась сидеть. Нитка, баронесса, кончится у наших ворот, у дальнего амбара с воронёным замком. Вопрос был только в том, как быстро Надзор пожелает её смотать. И что успеет сделать мой муж за это время.

Мой муж успел исчезнуть.

Он уехал верхом ещё до баронессы, до полудня, и вернулся только к следующему вечеру, серый, постаревший на десять лет, в заляпанных грязью сапогах. За ужином он не ел, пил воду, как больной, и один раз, потянувшись за хлебом, промахнулся мимо корзинки.

— Дороги совсем дурные, — сказал он в пространство. — Съездил впустую.

Куда он ездил, он не сказал, а мы с Корнелией не спросили, каждая по своим причинам.

Ночью из трубы кабинета шёл дым. Я видела его из своего окна против луны. Утром горничная, чистившая камины, жаловалась экономке, что в кабинетном дымоходе гарь и хлопья, будто жгли целую канцелярию.

Жгите, милые. Жгите. Одна книга у вас тонкая, унести и спрятать её недолго, но страницу из неё я отдала в надёжные руки ещё зимой.

Через два дня Дэмиан ездил к Арджентам. Вернулся засветло, и я встретила его в холле случайно, спускаясь к чаю. Лицо у моего мужа было такое, какого я не видела за два брака. Растерянное, будто мальчишку не пустили в дом, где он вырос.

— Ты к Арджентам ездил? — спросила я невинно. — Как там Селестина, я соскучилась.

— Они никого не принимают. — Он стянул перчатки и бросил их на столик мимо подноса. — Бинейла нездорова. Весной все нездоровы.

Он ушёл наверх через две ступени, а я стояла и смотрела на упавшие перчатки.

Не принимают. Люциан, старый паук, отползал от горящей паутины и рубил нити. И первой нитью, которую он перерубил, оказался дом Эшфордов, верный, удобный, столько лет кормивший его железом. Мне бы радоваться, а мне стало холодно. Потому что человек, который рубит нити так быстро, дела против моего отца может и ускорить. Или переписать под новую расстановку.

А от отца, как назло, третий день не было писем. Дороги, говорила я себе. Распутица, почта стоит, мосты поднялись вместе с рекой. Я повторяла это на ночь, как молитву, и молитва помогала до первого тёмного часа, а дальше начиналось у меня в голове такое, что лучше бы уж схватки.

Об этом я думала вечером, лёжа без сна, и додумать не успела.

Первая волна пришла незаметно, я приняла её за обычное нытьё поясницы. Вторая согнула меня на кровати. Третью я встретила уже стоя, держась за столбик, и между ними прошло меньше, чем положено, это я помнила телом с прошлого раза.

Я дёрнула шнур звонка и сказала прибежавшей горничной три слова, которых ждал весь дом.

— Началось. Будите всех.

Дальше время сломалось и пошло кусками.

Кусок первый. Корнелия в дверях, в шали поверх ночного, отдаёт распоряжения голосом полкового командира, и весь дом бежит выполнять. Кусок второй. Брандт, приехавший будто бы через минуту, с закатанными рукавами, руки у него холодные и уверенные. Ещё кусок. Горячая вода, чистое полотно, закрытые ставни, свечи, и мне велят дышать, будто я делаю что-то другое.

Боль накатывала и отпускала, накатывала и не отпускала. Я держалась за скрученное полотенце и в какой-то из накатов, между потолком и подушкой, поймала себя на том, что не боюсь. В прошлый раз я умирала от страха. В этот раз бояться было некогда. Я работала. Мы работали вдвоём, он и я, как работали весь этот год, молча и заодно.

— Головка, — сказал Брандт. — Ну, милая. Ещё раз.

Я собрала всё, что во мне оставалось, и мир порвался пополам.

И затем раздался крик.

Он был возмущённый, голосистый, на весь дом, и от первого же его звука у меня побежали мурашки. Я так давно не слышала этого крика. Я умерла, не дослушав его, и вот он вернулся и орал, орал, орал.

— Мальчик, — сказал Брандт. — Воин. Поздравляю, леди Эшфорд.

Мне положили его на грудь, тёплого, мокрого, тяжёлого. Тёмный слипшийся пух на макушке. Сморщенное красное личико, распахнутый в крике рот, а потом крик стих, и он открыл глаза, мутные, тёмные, ничего ещё не видящие.

— Ну здравствуй, — сказала я.

Голос у меня не сорвался. Слёзы текли сами, я им не мешала, они никому не мешали тоже, на родильной постели плачут все, и никто не спрашивает, от чего именно.

Здравствуй, Тео. Это я. Вот мы и снова вместе мой солнечный мальчик.

Он завозился, поворочал головой, и крохотная рука выпросталась из пелёнки. Я тронула пальцем тёплую ладошку, и пальчики сомкнулись вокруг сами.

Телу этому не было и часа. Оно ничего ещё не умело и хватало всё, что касалось ладони, любой палец, хоть мой, хоть Брандта. Я знала это. Я всё это знала и всё равно сидела не дыша, потому что помнила, что будет дальше. Через полгода эта рука начнёт ловить меня уже нарочно. За палец, за подбородок, за дедову руку, за всё, до чего дотянется.

Я закрыла глаза. Вот теперь всё, как надо. Дальше можно было воевать.

В город, к почтовой станции, в ту же ночь ускакал верховой с письмом для наместника. Я потребовала этого, не вставая с подушек, и Корнелия, сама уже писавшая кому-то поздравительное, распорядилась немедленно. Дед должен знать первым, тут мы с ней сошлись, каждая по своим соображениям.

Меня обмыли, перестелили, укутали. Тео, вымытого и спелёнатого, унесли показывать, и из-за дверей доносилось воркование прислуги и голос Дэмиана, непривычно тихий. Первым ко мне зашёл он.

Остановился в шаге от кровати, посмотрел на свёрток у меня на руках, и лицо у него сделалось непривычное, гладкое. Он протянул руку и тронул пальцем крохотный кулак. Кулак разжался во сне.

Он просидел на краю кровати четверть часа и всё смотрел. О пристани, о коменданте, о молчащих Арджентах в эти четверть часа в комнате он и не помнил, я видела. Потом Тео завозился, Дэмиан осторожно встал и у двери обернулся.

— Спасибо, Амалия. Я твой должник.

Запомню, милый. Ты даже не представляешь, какой длинный у меня к тебе счёт и как мало его покрывает твоё спасибо.

Потом дверь открылась, и вошла Корнелия. Дошла до моей кровати, села рядом, посмотрела на спящее личико долгим взглядом.

— Наконец-то, — прошептала она. — В этом доме снова будет детский смех.

Она поправила уголок пелёнки, наклонилась к внуку и сказала ему тихо и нежно, в самое ушко:

— Добро пожаловать домой, Теодор Эшфорд.