Глава 25

Дом узнал только через три дня.

Новость привёз возчик Марты вместе с крупами, на кухне её обсудили шёпотом, и к обеду Лотта уже не могла держать её в себе.

— Старая леди Эшфорд скончалась, миледи. Во сне, от сердца. Компаньонка утром вошла, а она лежит тихая, как уснула. Приличный дом, приличная смерть, отпевали скромно, при трёх старушках.

Во сне. От сердца.

Тихо и прилично, сказала когда-то одна женщина в тёмном коридоре, объясняя сыну, как избавляются от лишних людей. Молодая леди сгорела от горя, младенец ушёл следом, никто не удивится, все только вздохнут. Теперь этими словами хоронили её саму, и город вздыхал, как по писаному. Я слушала Лотту и думала, что у судьбы хороший слух и скверный характер.

— А ещё говорят… — Лотта покосилась на дверь и понизила голос. — Говорят, к ней в тот вечер приезжали. Люди в тёмном. А наутро её уже…

— Лотта, — сказала Марта от буфета. — Полы в галерее сами себя не вымоют.

Лотту сдуло. Марта переставила посуду, не глядя на меня, и я не стала спрашивать, что она знает и о чём догадывается.

Стряпчий приехал в конце недели, тот же, что читал признание крови. Меня позвали в кабинет, и там, при Дориане, он разложил бумаги со столичными печатями и стал читать вслух.

По совокупности установленного судом. В возмещение вреда, причинённого преступлениями против её лица и крови. Леди Амалии, вдове Эшфорда, урождённой Вейл, передаётся имение Эшфордов с землями, доходными статьями и движимым имуществом, за вычетом отошедшего короне по делу о заговоре.

Я сидела и слушала, как мне зачитывают дом, в котором меня собирались убить. Оранжерею с орхидеями. Конюшни, которые Дэмиан всё хотел перестроить. Дальний амбар за службами, с воронёным замком на воротах, теперь пустой и с печатями.

Корона удивительно точно знала, сколько стоят мои разбитые жизни, обе. Ошиблась она только в одном. Сама корона таких возмещений не придумывает. Тут была другая рука, и я её узнала. Я посмотрела на Дориана. Он стоял у окна, спиной к нам, и разглядывал зимний сад.

— Это решение короны, — сказал он, не оборачиваясь.

— Разумеется, — сказала я. — Я и не сомневалась.

Стряпчий, человек тёртый, углубился в опись.

Подписей от меня требовалось одиннадцать. Я выводила своё имя, лист за листом, и на седьмом остановилась. В описи движимого имущества, между столовым серебром и часами каминными бронзовыми, стояла строка. Перстень золотой мужской, камень тёмный, гравировка по ободу.

Я знала этот перстень. Мой муж носил его на левом мизинце и говорил, что выиграл у Реннера.

— Этот предмет, — сказала я стряпчему, — я хочу получить отдельно и сразу. Остальное пусть идёт своим порядком.

Стряпчий поклонился и сделал пометку. Дориан у окна не пошевелился, но я спиной чувствовала, что слушает.

Перстень мне привезли через два дня, в казённом пакете с сургучом.

Он был меньше, чем я его помнила, и легче. Тонкое золото, тёмный камень. Гравировка по внутреннему ободу, мелкая, я видела её в свете свечи, наклонив кольцо. Читать я не стала.

Оставалось решить, куда его отправить. Городской дом Арджентов отошёл короне вместе со всем, что нажил Люциан, до последней запонки. Куда после этого делась Селестина, я не знала, и спрашивать в этом доме было неловко.

Ответ приехал сам, с почтой из провинции.

Баронесса Клов писала мне раз в две недели, и страх перед комендантом в ней давно проиграл любопытству. Письма её шли на шести страницах, без абзацев, свадьбы вперемешку с покойниками, и в последнем, между подагрой Готфрида и ценами на сукно, стояло главное. Младшая Арджент вышла замуж. За купца, немолодого, вдового, с лавками и обозами. Венчались тихо, при двух свидетелях, и живёт она теперь над его конторой, у складов. Дальше баронесса прибавляла от себя:

«Взял, говорят, из жалости, деточка, но, между нами, красота при ней, а спроса с неё нынче никакого, так что ещё поглядим, кто кого пожалел».

Я отложила письмо и посидела над ним.

В другой жизни эта девочка отказалась идти за вдовца с наследником, и за её разборчивость заплатили я и мой сын. В этой она вышла за вдовца с чужими детьми и конторой у складов. Злорадствовать не хотелось. Всё вышло по мерке. Она любила чужого мужа, знала о чужих делах и получила из всех приговоров этого года самый мягкий. Жизнь.

Я завернула перстень в чистый платок, уложила в коробку и надписала новый адрес, у складов, над конторой. Внутрь легла записка в одну строку, без обращения и без подписи.

Он всегда был ваш.

Поймёт. А не поймёт, так продаст, жёны купцов знают цену золоту. Я отдала коробку Марте для почты и вычеркнула из памяти ещё одно имя. Список становился всё короче, и я пока не решила, нравится мне это или пугает.

В пятницу, после лекаря и доклада про третий зуб, я не ушла из кабинета сразу.

Дориан уже придвинул к себе бумаги. Тео у меня на руках догрызал сушку, выданную лекарем за храбрость при осмотре. Я стояла и подбирала слова, и Дориан поднял голову.

— Спрашивайте.

— Дом у храмовой площади. — Раз уж мне разрешили, тянуть я не стала. — Вы сказали, за ним смотрели с начала осени. Кто к ней ездил?

Он смотрел на меня несколько секунд.

— Компаньонка. Прачка. Зеленщик. — Он перечислял скучно, как опись. — И госпожа Кассарт. Трижды, по вечерам, в наёмной карете.

Сушка хрустнула у Тео в кулаке. Я стояла и держала лицо, и по глазам Дориана видела, что держу плохо.

— О чём они говорили, показаний нет, — сказал он. — Прислугу удаляли. Доказательств нет. Есть три визита к женщине, которая заказала моего сына.

— И что теперь?

— Ничего. — Он вернулся взглядом к бумагам. — Госпожа Кассарт вчера покинула город. С сопровождением до границы округа. Ей объяснили, что здешний климат ей вреден.

Вот и всё. Я вспомнила красивую женщину в кресле его гостиной, её поставленный смех за дверью, её «я научилась ждать, у меня было десять лет практики». Десять лет практики, а дождалась конвоя до границы. Мне не было её жаль, но короткий холодок по спине прошёл.

— Благодарю, — сказала я.

— Список на неделю оставьте у Марты. — Он уже писал. — Всё.

Тео на прощание уронил недогрызенную сушку ему на бумаги. Дориан, не поднимая головы, сдул с листа крошки и продолжил писать. Мы вышли.

А через несколько дней подошёл день, о котором в целом мире знала я одна.

Обычный день на пороге зимы, среда, ни праздника, ни памятной даты. Только я, одна во всех двух моих жизнях, знала, что в этот день моему сыну исполнилось в точности столько, сколько было ему в день встречи с Сайласом.

Полгода и ещё немного.

Я не отдавала его весь день. Носила по дому, показывала иней на стёклах, кормила сама, отпустив няньку, и спать уложила сама, и Марта, глядя на всё это, ни о чём не спросила, только велела Гризе испечь к вечеру сладкого.

Ночью я стояла над колыбелью.

Тео спал на животе, подобрав под себя колени, кулаки у подбородка. Я смотрела на него и провожала возраст, который дважды был ему приговором. Всё, что он прожил до этого дня, было вторым разом. Второй раз первый зуб, второй раз кривая улыбка, второй раз кулак, вцепившийся в дедов палец.

А с завтрашнего утра пойдут дни, которых у него не было никогда. И у меня вместе с ним, потому что дальше этой зимы моя память не заглядывала. Дальше я знала будущее не лучше баронессы Клов.

Спи, сказала я ему. Дальше всё только твоё.

Утром тихо закружил крупный снег. Тео сидел у меня на руках у окна детской и смотрел, как оседают хлопья, и вёл по этому поводу целую речь на своём языке, из гласных и слюней.

И вдруг в этой речи, между прочим, выговорилось:

— Ма. Ма. Ма.