Глава 28

Он уехал не простившись.

Утром об этом сказала Марта, ставя передо мной завтрак.

— Господин выехал затемно, с одним сопровождающим, вернётся нескоро, дела в столице.

Она говорила это в скатерть, и по её голосу было ясно, что объяснение она повторяет чужое и сама ему не верит.

Из дома Эшфордов он когда-то съехал так же. На рассвете, не простившись с хозяевами. Корнелия тогда назвала это военной прямотой. Я промолчала и налила себе отвара, и рука у меня не дрогнула. Кое-чему эти два года меня всё-таки научили.

Вот и всё, что мне оставили. «Нет» без единой причины и дом, из которого нельзя выйти за стену. Я неделю ходила по этому дому и злилась так, что звенело в ушах. А потом злость отстоялась и осела, а на дне обнаружилось решение, простое, как всё злое.

Хорошо. Я останусь. Но если мне жить в этом доме, то я буду в нём жить, а не отбывать. Хозяйкой, а не приложением к ребенку.

Начала я с сада.

Сад я невзлюбила с первого дня, ещё когда ходила по нему с Тео на руках между караулов. Розы у южной стены одичали и лезли через шпалеру, дорожки заплывали, фонтан стоял сухой, с прошлогодними листьями в чаше. За садом ходили рабочие руки, но не ходила ничья воля, и это было видно в каждом углу.

Воля теперь была. И деньги были, эшфордские, и в том, чтобы тратить их на землю де Варгов, мне виделась своя справедливость.

К шпалерам я наняла двух работников из города, розы резали и подвязывали до середины весны. Дорожки отсыпали заново. В чаше фонтана мастер простучал дно, покачал головой, запросил втрое и получил, сколько запросил, потому что торговаться с ним у меня не было ни времени, ни желания. Марта ходила за мной по саду с видом человека, который всё это не одобряет, и распоряжалась работниками так, что к вечеру они боялись её больше, чем меня.

— Дозволения-то нет, — сказала она один раз, глядя, как мастер разбирает трубы. — Господин на новую крышу неделю думал.

— Дозволения нет, — согласилась я. — Есть я. Спросит, ответите, что не углядели за мной.

— Вот ещё. — Марта поджала губы. — Скажу, что сама велела. С меня спрос короткий, я старая. — И, помолчав, добавила в сторону, будто не мне: — При старой госпоже вода шла. Красиво было. Господин маленький у чаши сидел часами, кораблики пускал.

Кораблики. Я посмотрела на сухую чашу и ничего не сказала. Но мастера с того дня перестала торопить, а стала просто ждать.

Тео тем временем осваивал землю.

За зиму он выучился ходить вдоль дивана, к весне пошёл сам, а по саду не ходил, а гулял, важно, с остановками и делами. Падал, поднимался, приносил мне камни, палки и один раз дождевого червя, которого мы торжественно вернули на клумбу. Трава была ему по колено, и он воевал с ней всерьёз.

Там же, в саду, он сказал мне это.

Он запнулся о корень, сел, посмотрел на меня через плечо, проверяя, стоит ли плакать, решил, что не стоит, поднялся и протянул руки.

— Мама.

Не лепет. Он смотрел на меня и звал, и я подошла и взяла его, и он тут же занялся моей серьгой, потому что дело было сделано и слово потрачено не зря.

В еженедельный отчёт я это слово не вписала. Про зубы буду писать что хотите, ваша светлость, а это моё.

Записки дались мне тяжело.

Ещё зимой я пообещала отцу лето с внуком. Обещание лежало и ждало, а в начале лета выяснилось, что исполнять его мне не с чем. Караулам не велено, распоряжение годовалой давности, и отменить его может только тот, кто отдал. Я написала первую записку и вложила в отчёт. Сухо, вежливо, по форме прошения. Мне не ответили.

Я ждала две недели и написала вторую, короче. Мне не ответили и на неё.

Вот тогда я узнала о себе новое. Оказывается, я умею ненавидеть молча, за рукоделием, с прямой спиной, так, что нитки рвутся. Просить дозволения съездить к родному отцу и не получать даже отказа. Третью записку я писала злой до звона и извела три листа, вычёркивая. Осталось три строки про то, что отец стар и что своих обещаний я ему не нарушала.

Ответ пришёл с обратной почтой. Разрешил. Охрана десять человек, маршрут согласовать с Холтом. Сроки на моё усмотрение.

На моё усмотрение. Я перечитала и отложила лист. Из-под казённых слов торчал краешек чего-то другого, но разбирать, чего именно, я не стала. Хватит с меня разборов. Мы стали собираться.

Отец ждал нас на крыльце.

Он постарел за этот год, я увидела это сразу, от ворот, и у меня сжалось в груди. А потом Тео, которого ссадили с моих рук, деловито потопал через двор сам, и отец разом помолодел обратно.

— Идёт, — сказал он таким голосом, будто по двору шло войско. — Ко мне идёт. Ну. Ну!

Фелма ревела, обнимала нас по очереди и снова ревела. За год она навязала Тео приданого на троих, и новый чепец был ещё страшнее прежнего. Детская окнами на юг стояла готовая и ждала второй год. Кресло у камина, то, которое не трогать, стояло на своём месте, и в первый же вечер Тео сидел в нём у деда на коленях и тянул его за ус, а дед сидел не дыша и терпел, счастливый.

Мы прожили там месяц, и это был самый простой месяц за обе мои жизни. Я спала. Ела Фелмину стряпню. Ходила с отцом по его саду, где всё росло вкривь и вкось и никому не было до этого дела.

Про мою жизнь отец спросил один раз, по своему обычаю, глядя перед собой.

— Поссорились?

— Нет, отец.

— Угу. — Он покивал. — Охрана в десять человек, значит, от хорошей жизни. Ладно. Не рассказываешь, твоё дело. Только учти, я старый. Мне можно однажды приехать и спросить самому.

Уезжали мы в конце лета. Отец расцеловал Тео, ткнулся губами мне в макушку и у самой кареты сказал будничным своим голосом:

— Дом, Ами, это не где записана. Это куда тянет. Вот и погляди по дороге, куда тебя тянет.

Я глядела всю дорогу. Два дня, из окна кареты, на леса и поля, и злилась на отца, потому что глядеть было незачем. Я и так знала.

Когда за поворотом показалась Воронья горка, Тео у меня на коленях завозился и заявил своё новое «дай», а у меня внутри что-то стыдно завозилось. Дома. Я приехала домой, в дом человека, который сказал мне «таких, как вы, я знаю наизусть».

Сад встретил нас водой.

Фонтан работал. Мастер закончил без меня, и Марта, ни слова не написавшая мне об этом, распорядилась пустить воду к нашему приезду. Струя стояла над чашей невысокая, ясная, и по воде ходили круги. Тео, увидев это, издал вопль восторга и рванулся у меня с рук так, что я едва удержала.

Весь конец лета его было не оттащить от чаши. Он топил в ней листья, выуживал их обратно, шлёпал ладонью по воде и хохотал. Нянька была приставлена к фонтану отдельным распоряжением, моим собственным, и я сама садилась с шитьём так, чтобы видеть чашу.

А в один из последних тёплых вечеров, когда Тео уже спал, в мою дверь постучала Марта.

Она вошла со свечой, и я по одному её лицу поняла, что новость едет впереди неё.

— Гонец был, миледи. Господин возвращается, завтра к вечеру будет. — Она помолчала и договорила, понизив голос: — Только вы уж не пугайтесь. Злой, гонец говорит, как демон. Слуги в столичном доме уже по углам сидят. Я это дело знаю, миледи.