Глава 30

Переодевалась я долго, потому что руки не слушались.

Шнуровка выскальзывала, мокрое платье липло и не желало сходить, и Лотта, прибежавшая помогать, сопела у меня за спиной и молчала, что для неё было подвигом. Про кабинет она не спросила. Весь дом уже знал, что господин протащил меня через холл за руку, а она делала вид, что ничего об этом не слышала.

Сухое платье я выбирала дольше, чем невеста выбирает подвенечное, и злилась на себя за это. Какая разница, в чём сидеть на допросе. А что это будет допрос, я не сомневалась. У него в кулаке остался браслет, а на моей шее метка, и эти две вещи сошлись у него на глазах, бусина к бусине.

Он знал. Не всё, но главное. И я впервые за два года могла говорить правду вслух, потому что доказательство этой правды лежало у него в нижнем ящике стола.

От этой мысли меня повело, и я села на кровать прямо с гребнем в руке. Два года я носила своё «я умерла» зашитым под кожей.

Варианты я перебрала все, пока сохли волосы. Он мог отдать меня лекарям на опыты, и лучшим из них, столичным. Мог запереть меня в этом доме уже без всяких приличий, как опасную тайну рода. Мог забрать Тео и отселить меня, подальше от сына. Всё это он мог, и по закону, и по силе, и никто в империи не спросил бы с него ответа.

Держалась я за одно. Почти половина бусин на браслете занята метками предков, он сам говорил это когда-то, в той жизни. Выходит, в роду де Варг возвращались и до меня, не раз и не два. И род не жёг их, не прятал и не лечил, а вносил в хроники и жил с ними дальше. Утешение было тонкое, из чужой жизни, но других у меня не водилось, и я держалась за это, как за перила над обрывом.

Вниз меня не звали. Час шёл за часом, дом стоял тихий, и в этой тишине я слышала каждый шаг на лестнице и всякий раз узнавала, что шаг не его. Я причесалась, спрятала метку под уложенные волосы, по привычке, хотя прятать было уже нечего и не от кого, и пошла в детскую.

Тео после купания в фонтане был возмутительно здоров.

Лекарь, приехавший к обеду, осмотрел его, послушал, посмеялся и объявил, что воды мальчик не наглотался. И что орал он от возмущения, а не от испуга. К вечеру оскорблённый герой уже дважды просился «к вода» и дважды получил отказ, от меня и от Марты, и теперь мстил нам, разбрасывая кубики.

И знаете, чем я занималась, пока решалась моя судьба? Собирала кубики. Ползала по ковру детской, выуживала их из-под шкафа и складывала в корзину, а Тео вынимал обратно.

Ужин я велела подать в детскую и не съела. Потом было купание, уже в тазу, под моим личным надзором, с Мартой у двери. Тео долго не засыпал, чуял, что мать не в себе, вертелся и проверял меня. Я сидела у кроватки, дала ему палец, и он уснул, держась, по своему обыкновению.

Уже сквозь сон он пробормотал «мама» и ещё что-то, наверное, про воду, из которой его сегодня так торопливо вытащили. Я осталась слушать, как он дышит, и думала, что за это дыхание заплачено дважды и я заплачу столько раз, сколько попросят.

Речей я в этот раз не готовила. Прошлая моя подготовленная речь кончилась хлопнувшей дверью и пустым домом. Хватит. Спросит, отвечу. Что именно, я не знала, но так даже лучше. Честнее.

Марта пришла поздно, со свечой.

— Просит вас в кабинет, миледи. — Она посмотрела на спящего Тео, на меня, забрала у меня из рук шитьё. — Идите. Я тут посижу.

У двери она добавила вполголоса:

— Не укусит.

— Вы это уже говорили, Марта. В прошлом году.

— И в чем я была не права?

Коридоры стояли тёмные, дом спал. Под дверью кабинета лежала полоса света, и я секунду постояла перед ней, вспоминая кабинет Дэмиана и свои размышления о том, как туда пробраться. А сюда идти не хотелось. Потом я постучала и вошла.

Он сидел за столом, но не работал. Бумаги были сдвинуты на край, лампа прикручена, и на зелёном сукне, посередине, лежал браслет. Дориан смотрел на него, а когда я вошла, поднял голову, и я увидела, что чернота в его глазах никуда не делась, только теперь в ней было что-то страшное.

— Сядьте.

Я села напротив и сложила руки перед собой. Он молчал, и я молчала. Часы в углу отстучали много.

— Когда именно ты умерла? — спросил он.

Вот так. Сразу, в лоб, и на «ты», которого между нами не было никогда. Это «ты» прокатилось по мне от затылка до пят.

— Почти два года назад, — сказала я. — Осенью.

— Это я… тебя убил?

Рука его лежала на столе неподвижно, рядом с браслетом, и я поняла, что он спрашивает о том, с чем прожил весь сегодняшний день. Чужая метка на родовой вещи. Похоже, он подумал, что я враг. Или была им.

— Нет. Ты меня не убивал.

— Кто?

— Сайлас. По заказу Корнелии. — Я держала его взгляд. — Ножом, в шею. В избе у ельника, на северном тракте, куда я убежала с сыном, когда подслушала, как свекровь распоряжается моей смертью.

— С сыном.

Голос у него не изменился, но пальцы на столе сдвинулись, самую малость, ближе к браслету. Я набрала воздуха. Это была самая тяжёлая часть, и обойти её было нельзя.

— Тео убили через минуту после меня. Ему было полгода. Я умирала на полу и слышала, как оборвался его плач.

В кабинете стало очень тихо. Дориан поднялся, медленно, отошёл к окну и встал спиной ко мне. За окном стояла ночь, смотреть там было не на что.

— Корнелия, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Она умерла слишком быстро.

Я промолчала. Возразить было нечего.

— В той жизни, — сказал он окну. — Тео. Чей он был по бумагам?

— Дэмиана. Первенец рода Эшфорд, наследник. Ты уехал в столицу за месяцы до его рождения и не возвращался.

— Я не знал, что он есть.

— Никто не знал. Кроме меня.

Он постоял у окна ещё. Я дала ему это время молча. У меня на осознание было два года, у него шёл первый час.

Он вернулся к столу, но не сел. Взял браслет, повернул к свету одну бусину, ту, что с моей меткой.

— Как ты получила браслет?

— Браслет ты дал мне сам. Накануне моей свадьбы.

Он поднял на меня глаза. Я продолжила, потому что останавливаться было уже поздно.

— В той жизни ты пришёл ко мне ночью, за день до венчания. Сказал, что свадьбы не будет, что с Эшфордами разберёшься сам и что берёшь меня в жёны. А потом положил мне на одеяло браслет и сказал… — Я помнила это дословно, я умирала с этими словами. — «Он из слёз хрустального дракона. Называется „Второй шанс“. Надеюсь, ты мне его дашь».

Пальцы его сомкнулись на бусинах.

— Что ты ответила?

— Что скорее выйду за убийцу.

Он издал звук, который у другого человека сошёл бы за смех. Короткий, без веселья.

— А браслет?

— Хотела швырнуть тебе вслед. Ты сказал от двери, что не берёшь назад ни слов, ни подарков, и ушёл. Больше я тебя не видела. Полтора года он был со мной, и… — я опустила глаза, разглядывая свои руки. — Я его не снимала. А когда лежала на полу и в глазах было темно, я вспомнила твои слова и сжала его. Я хотела ещё раз. И пожелала.

— Почему я пришёл к тебе тогда? Накануне свадьбы.

— Не знаю. — Я развела руками. — Ты не объяснял. Ты никогда не объясняешь, ни в той жизни, ни в этой. Пришёл, получил отказ, оставил браслет и ушёл.

Он принял это, не меняясь в лице. Кажется, узнал себя.

— Метку кто-нибудь видел?

— Фелма. Моя служанка увидела, в первое же утро после возвращения, когда причёсывала.

Он стоял и смотрел на браслет в своей руке. Долго. Потом положил его на сукно, аккуратно, как кладут улику, которая перевернула дело.

— Два года я искал, кто вторгся в мой род, — сказал он. — Перебрал врагов империи. Поднял хроники. Искал чужую руку. — Он помолчал, а затем невесело усмехнулся. — А рука была моя.

Я сидела очень прямо и молчала. Пусть договорит сам, до конца, я не имела права помогать ему в этом.

— Двойные книги, — сказал он. — Твои показания. Ты знала из той жизни.

— Не совсем. Ночные подводы я слышала в прошлом, но не понимала, что слышу. Понимание пришло потом, вместе со всем остальным.

— Пилюля.

— Пилюлю я спрятала. — Вот теперь я смотрела ему в глаза и говорила то, что не сказала бы под присягой. — Намеренно. В ту же щель, в которую в первой жизни уронила от страха. Ты был прав тогда, в детской, и прав в нашей ссоре. Я пришла в ту ночь за ребёнком. Только не за наследником рода де Варг, мне не было дела до твоего рода. Я шла за своим сыном. Его убили. Другого способа вернуть его у меня не было. Суди как хочешь.

Он молчал. Я досказала остальное сама, раз уж пошло, сжато и по порядку, как когда-то докладывала ему про обозы. Про первый день Привития и пустое запястье. Про то, как выбирала между бегством и свадьбой и почему выбрала свадьбу. Про письмо в кованый ящик, про плащ служанки, про суд. Он не перебивал. Один раз, когда я дошла до слов Корнелии про убийство, у него дёрнулась щека, и это было всё его участие, если не смотреть на руки. На руки я старалась не смотреть.

Когда я замолчала, часы в углу пробили два.

— Кто ещё знает? — спросил он.

— Никто.

— Наместник?

— Отец не знает и не узнает. — Тут я выпрямилась. — Он спасён, и ему довольно. Узнай он, что дочь умирала на полу с перерезанным горлом, он не доживёт свои годы, он их промучается. Это моё условие, если я вправе ставить условия.

— Вправе, — сказал он.

И кивнул.

А потом что-то изменилось.

Не могу объяснить, как я это почувствовала. Разговор кончился, вопросы вышли все, и в тишине, которая осталась, стало слышно другое. Его дыхание, слишком мерное, чтобы быть спокойным. Жар, который шёл от него через стол, как от открытой печной дверцы. Он стоял, опираясь пальцами о столешницу, неподвижный от усилия, и я вспомнила слова Марты. Неделю так может. Или две.

— Поздно, — сказал он. — Иди спать.

Второй раз за день меня отсылали из этого кабинета. Утром я убежала, подхватив мокрые юбки.

Я встала. Постояла. И не пошла к двери.

Я обошла стол и остановилась перед ним, близко, так, что жар охватил меня всю, от лица до колен. Вблизи было видно, чего ему стоит это состояние. Испарина у виска. Судорога в челюсти. Чернота в глазах, живая, ходящая, как вода подо льдом.

— Гон, — сказал он. Одно слово, от которого по позвоночнику пробежал озноб. Предупреждение, приказ и последняя дверь, которую он держал для меня открытой.

— Я знаю, — сказала я, не собираясь никуда уходить.

Секунду он ещё держался.

Потом его ладонь легла мне на затылок, горячая, тяжёлая, пальцы ушли в волосы, к самой метке, и он поцеловал меня.

За обе мои жизни он не целовал меня ни разу. Я знала его руки, его жар, его тяжесть, я рожала от него сына, и я понятия не имела, каково это, когда он целует. Теперь узнала. Пол качнулся и поплыл, я вцепилась в его рубашку, чтобы не упасть, а он держал мою голову обеими ладонями и целовал так, будто два года шёл к этому через свои три округа, и ещё год, и ещё жизнь, о которой не знал.

От двери кабинета до его спальни он нёс меня на руках, через тёмный дом, не отрываясь от моих губ, и ни разу не сбился с дороги.

Дальше всё было как буря, которую долго держали на цепи.

Он был голоден так, что у меня темнело в глазах. Свечу у изголовья мы не гасили, она догорела сама, где-то посреди ночи, и я не заметила когда. Шов на моём платье треснул под его рукой, и я усмехнулась в темноте, что на него не напасёшься платьев, а он поймал эту усмешку губами и забрал себе.

Он был везде, жаркий, тяжёлый, нетерпеливый, и всё-таки в этом нетерпении жила выучка. На каждом моём вздохе он замирал, на долю мгновения, слушал, что это за вздох, и продолжал. В ту ночь, два года назад, он замирал дважды, и мне казалось, что вот оно. Теперь оно было. Всю ночь, каждую минуту.

Руки у него были такими же, как я помнила. Грубая кожа на кончиках пальцев, жёсткие ладони, и эти ладони теперь никуда не спешили, будто им отдали в распоряжение всё время мира. От его жара у меня плавились мысли, одна за другой, и я отпускала их без сожаления.

И он говорил моё имя.

В ту ночь не было ни слова. В эту он повторял «Амалия» мне в волосы, в шею, в губы, хрипло, как заклинание, будто проверял, что я не растаю в воздухе, как фантазия.

Просить прощения словами он не умел, это я знала твёрдо. Он и не просил.

Под самое утро, когда за окнами серело, он нашёл в темноте сползшее одеяло и укрыл меня, старательно, по-мужски неловко, подоткнув край. Я притворилась спящей, чтобы не спугнуть, и слушала, как он устраивается рядом, осторожно, будто кровать могла его выдать.

Уснула я на рассвете, щекой на его плече, и во сне ничего не видела.

Проснулась от света.

Солнце лежало полосой поперёк спальни, на ковре, на спинке кресла, на моём платье с лопнувшим швом, брошенном у кресла. Я лежала под одеялом.

Где-то в доме, за две галереи отсюда, жила обычная жизнь. Звякала посуда, разносились шаги, Тео наверняка уже воевал с Мартой за право не есть кашу, и Марта, просидевшая ночь у его кроватки, проигрывала ему с удовольствием.

Дориан не спал. Он лежал рядом, головой на согнутой руке, и смотрел на меня. Глаза у него были ясные и золотые, до самого дна, без единого тёмного пятна, и такими спокойными я не видела их никогда.

Выходить отсюда мне предстояло через весь дом, в платье с лопнувшим швом. Я примерила эту мысль и обнаружила, что мне всё равно. Открытие было из самых приятных за долгое время.

— Гон прошёл, — сказала я.

— Ночью ещё.

Я лежала и ждала. В прошлый раз в такое утро он оделся за две минуты, бросил чешую и вышел.

Сейчас он даже не пошевелился. Лежал, как сытый кот и смотрел. И под этим взглядом я наконец сказала то, что лежало между нами с той самой спальни в восточном крыле дома Эшфордов.

— В прошлый раз ты ушёл до света и сказал, что пожалел.

— В прошлый раз я был дурак, который влюбился в тебя с первого взгляда и струсил это признать.