Эпилог. Дарина

– Мама! Мама! Смотри!

Крик Амира разносится по воздуху. Я оборачиваюсь – мой сын, в шапке с помпоном, скачет по снегу, высоко поднимая колени, размахивая руками и выпрыгивая так, будто всерьёз считает себя мастером кунг-фу.

Тонкие ноги в комбинезоне мелькают между сугробов, рот в широкой улыбке, а глаза горят – ярко, живо, так как умеют только в детстве.

– А я могу лучше! – подаёт голос Назар.

И в ту же секунду катится по склону, ревя боевой клич так, что снег под ногами будто трясётся от пафоса. Селим не успевает отскочить – и его сносит брат.

– Осторожно! – ахаю.

Миг – и двое лежат в снегу. Один на другом. Лица в крошках инея, носы красные, но они так смеются, что я уже не могу сердиться.

Розовые щёки, звонкий хохот, заливистый, чистый, как ручей. Они поднимаются, отряхиваются, и в тот же миг кто-то из них – даже не понимаю кто, все голоса похожи, – орёт:

– А я быстрее до дерева!

– Нет, я!

– Яяяяя!

И вот они несутся втроём, переминаясь, подталкивая друг друга, стараясь обогнать, каждый с огнём в глазах.

Селим впереди – самый тихий обычно, но сейчас рвётся первым, почти летит. Назар наступает на пятки, Амир отстаёт на шаг, но орёт громче всех.

Они такие…

Мои. Наши.

Я смотрю на их крик, бег, суету, и в груди что-то сжимается. Им уже пять лет и три месяца. А для меня они все такие же крохи.

Потираю ладони друг о друга. Чувствую, как кончики пальцев колются, и прикладываю руку к щеке – тёплая. Или, может, от чувств.

Наблюдаю за своими мальчиками, играющими на фоне гор. Мы словно потерянные среди гор и листвы.

Наш дом. С таким трудом построенным. С таким трудом спланированный. Наш маленький уголок рая. В тишине и спокойствии. Где никто там не мешает.

Этот вид мне не надоест никогда. Я могу тысячу раз смотреть – и замирать. Здесь я – дома. С моими родными.

Дети снова кричат. Кто-то уже у дерева, кто-то отстал, а кто-то обиделся и толкается. Решают между собой, кто же был первым.

Есть у них такая черта. Уже сейчас видно, что они любят друг друга, поддержат всегда. Но при этом из подштанников выпрыгнут, чтобы победить. Соревнования в их крови.

Горячее прикосновение к щеке – резкое, неожиданное, обжигающее. Я вздрагиваю, но не пугаюсь. Уже узнаю с полудыхания.

Секунду – и откидываюсь назад, в тёплую, твёрдую грудь. Щетина царапает шею, от неё пробегает тепло по всей коже.

Мужчина целует кожу медленно, смакуя. Я подставляюсь. Запрокидываю голову, прикрываю глаза. Принимаю его поцелуи с обожанием.

– Рустам, – выдыхаю с улыбкой. – Ты такой колючий стал. Как ёжик.

– Ты даже не посмотрела, а уже угадала, – усмехается.

Я смеюсь. Мягко откидываюсь на него сильнее, позволяя обхватить себя целиком. Мои пальцы находят его руку.

– И не надо, – отвечаю. – Вы же жутко предсказуемы. Я вас выучила.

– Предсказуемы? Какое ужасное заявление. Прямо ранило. Пойду, страдать. Но сперва – трахну тебя, чтоб ты прочувствовала последствия таких слов.

Он сжимает меня крепче. Горячее дыхание у самой шеи. Я знаю, что он дразнит.

Но знаю и то, что если сейчас сорвётся – он вполне способен утащить меня куда-то в чулан и доказать, что предсказуем – это совсем не о нём.

Он прикусывает кожу на моей шее. Не больно. Ласково, но с характером. Именно так, как он любит. И как люблю я.

– Ну правда же, – выдыхаю. – Арман бы вообще не церемонился. Схватил – и всё. А Тимур бы сначала извёл. Намёками. Вопросами. Дал вкусить момент.

– Умная ты, лапуля. Прямо раскусила всех.

Я живу с ними почти девять лет, и каждый из них – отдельный мир. Упрямый, дикий, но мой.

Они разные. В повадках, словах, характере. Прикосновения достаточно, чтобы я поняла, кто рядом со мной.

Но при этом они одинаковые. В том, как оберегают, зажимают. Как беспокоятся, любят. Как ворчат, когда я слишком долго сижу за компьютером.

– Пап, смотри!

Назар старается сделать колесо, предсказуемо падая лицом прямо в сугроб. Амир и Селим помогают ему выбраться.

Старший сын фыркает, стряхивая с него с тёмных волос. Но тут же забывает о неудаче.

Я думала, что с возрастом они станут больше похожи на кого-то из Медведевых. Появятся черты отца, станет понятнее.

Но нет.

Они всё ещё… Общие. Ни на кого не похожи. Похожи на всех сразу.

Темноволосые мальчики, черноглазые, с характером. Любят войнушки. Орут, кто кого «убил» и сколько у кого «патронов» осталось.

Соревнуются по всему – кто быстрее вымоет руки, кто выше плюнет, кто первый наденет сапоги.

А характером… Боже, ну вот же – трое Медведевых, только в уменьшенной версии.

С Рустамом они крутятся на кухне. Один держит сковороду, другой насыпает специи, третий ругается, что «слишком много соли, папа сказал – по щепотке».

С Тимуром они читают. Причём с азартом. Даже дрались однажды, кому читать вслух. Он их зачаровывает, как и меня раньше. Сказки, приключения, а потом – вопросы. Бесконечные. Тимур слушает их, отвечает, как взрослым, и они ходят за ним по пятам, как три совы за волшебником.

Арман с ними разбирает старый мотор от генератора, заставляет считать, сколько литров бензина уходит в день. Они прутся. Готовы вымазаться в масле, лишь бы покрутить гаечный ключ. Это их самое любимое занятие.

Если не считать уроков стрельбы от деда Макария…

Я усмехаюсь, и как раз в этот момент машина въезжает на участок. Водительская дверь приоткрывается. Из внедорожника выходит дед.

Несмотря на возраст, он всё ещё держится. Носит новые морщины гордо, плюётся на возраст и тянущую поясницу.

Трость лежит на заднем сидении, как запасной вариант – он её не любит. На чёрной шапке – выцветший герб, куртка армейская, поношенная, но целая.

– Ну чё, Дарина, – дед Макарий подходит к нам. – Эти трое дуралеев тебя не обижают? Не борзеют? А то я им жопы в котелок засолю.

– Нет, – смеюсь, качая головой. – Всё хорошо. Держу их в узде. Хотя иногда, конечно…

– Ну, бывает. Мужики вообще – племя туповатое. Но если дрессируешь с лаской, иногда получается толк.

Я подхожу ближе, обнимаю его. Тёплый, пахнет дымом и хвоей. Целую в щеку. Щетина жёсткая, но я к ней давно привыкла.

– Как вы? – спрашиваю тихо.

– А что со мной будет? Пойдёт. Ещё чего, смерти не дамся. Пусть, блядь такая, постарается. Я ей не по зубам.

Улыбаюсь. Хоть и тревожусь каждый раз, как он приезжает. Годы – штука упрямая. Но Макарий упрямее.

Тут же слышу топот. Голоса. Трое срываются с места:

– Дед Макаааа!

– Дееедушка!

– Мака, мы тебя ждали!

Сыновья обнимают со всех сторон. Повисают на нём. Кто-то хватает за рукав, кто-то за руку. Один уже прилип к боку, будто присосался.

– Ох, чёрти малые, – бурчит дед. – Пошли, щас вас заберу. Там в посёлке ярмарка. Пусть детвора резвится, радуется. Морды себе разрисуют, может, подарков нахапают.

– Ярмарка? Я не знала…

– Я знал, – кивает Рустам за моей спиной. – Деду сказал.

– Подожди, как это – заберёт? Один? – напрягаюсь. – Рустам, ты серьёзно? Там толпа, мороз, они разнесут всё. Дед пожилой, ему тяжело. Он не справится!

– Радуйся, что дед отошёл. А то бы рассказал тебе, как ты его оскорбляешь. Он справится. Они его слушаются. Как в армии – приказы не обсуждаются.

Рустам целует меня в висок, успокаивает. Я слежу, как дети радостно скачут вокруг машины, машут мне на прощание.

Я прикусываю губу, всё равно тревожно. Но Рустам усиливает хватку, шепчет в ухо:

– А ещё… – он прикусывает мочку. Тепло пробегает по шее. – У нас есть немного времени. Без детей. Без криков. Без бега. Только мы. И кровать, и стол, и, может, подоконник. Никто не помешает развлекаться, лапуль.

Жар резко облизывает щёки, будто кто-то вкинул в меня угольки. Пульс подскакивает, грудь поднимается, а по спине пробегает волна: от уха до поясницы.

Я разворачиваюсь. Лицо Рустама близко, слишком близко. Его губы влажные от мороза, щетина колется, как наждачка, но мне всё равно.

Тянусь рукой, веду пальцами по его щеке. По скуле. Вниз, к подбородку. Медленно. Осязающая нежность.

Он замирает, смотрит на меня с прищуром. А я улыбаюсь.

– А как ты собираешься развлекаться? – тяну медленно. – Например…

Поднимаюсь на носочки, наклоняюсь к его лицу, тёплыми губами касаюсь его рта. Чуть, дразняще, почти не прикасаясь.

– Например, упаковать подарки? Как ты обещал.

И отскакиваю. Быстро. Спасаюсь, пока он не врубился. Рустам заливается смехом. Громким, хриплым.

– Ты слишком много общалась с Тимуром, – цокает он. – Маленькая манипуляторша.

Я только пожимаю плечами. Виновата? Возможно. Жалею? Ни капли.

Захожу в дом. Снимаю перчатки, куртку. Растираю ладони. Кожа жжёт, но приятно.

Это правда, я немножко переняла трюков у Тимура. А что? Только им надо мной издеваться?

Да и как иначе? Я с ними почти не расстаюсь. Двадцать четыре на семь практически. Дети, быт, дом, поездки, праздники. Всё – вместе. Срослись. Перемешались.

И я перенимаю.

От Армана – упёртость. Когда уже всё рушится, а ты стоишь, как дуб, и не даёшься. С ним я стала спокойнее, увереннее. Знаю, что любая проблема решится.

От Рустама – лёгкость. Вот эта безбашенность в мелочах. Он может подкинуть подушку, схватить меня на руки посреди кухни, шлёпнуть, когда дети отвернулись. И я научилась. Не париться. Улыбаться без повода. Дразнить, вшивая веселье даже в скучные дела.

От Тимура… Ох. От него я взяла терпение. Спокойную внимательность. И умение ловить чужое настроение. Замолкнуть. Подождать. Сказать в нужный момент.

Я стала их отражением. Смесью всех трёх. И мне это нравится.

Моя жизнь теперь – как выверенная, тёплая рукопись. Где каждое утро – новая страница, и все они пахнут кофе, влажными волосами мальчишек и его щетиной на моём плече.

Я перевожу книги. Нет, не те, что с пылу с жару, не бестселлеры и не горячие романы. Я тону в старых текстах.

Работаю с небольшим издательством. Платят скромно. Но дают гибкость. Мягкие сроки, понятные дедлайны, человеческое отношение. Это позволяет мне быть с детьми, не ощущая, что я что-то упускаю.

Утром – как по нотам. Просыпаюсь от того, что кто-то ворчит. Обычно Арман. Шумит Рустам, Тимур цедит что-то с улыбкой.

Дети сбегают с лестницы, визжат, требуют кашу и варенье. После – садик. Три куртки, три пары ботинок, трое «мама, он меня толкнул!». Обычно кто-то из мужчин едет с нами. Чаще всего – Арман. Он проверяет, как там в садике, учит давать сдачи. Но иногда я сама завожу.

А потом – работа. Уютный кабинет, окно на лес, кружка с тёплым молоком. Погружаюсь в работу несколько часов, пока не забираю детей.

Слушаю, как они жалуются, что никто их не различает. Близнецы же. Объясняю, почему мы с папами их различаем, как.

– Просто мы вас любим, – улыбаюсь. – Видим вас насквозь. Поэтому и знаем кто где.

– Когда любишь – узнаешь? – нахмурившись, уточняет Селим.

– Да. Или стараешься узнать. Запоминаешь все жесты.

После мы с детьми гуляем или развлекаемся. Или устраиваем отцам сюрприз. Когда Медведевым старшим приходится придумывать, как развлекать разбойников.

Я боялась, как мальчики воспримут всё. Как будут расти, осознавая, что у них три отца. Но не заметила, чтобы это как-то негативно на них повлияло.

Наоборот. У них же целых три «жертвы». Кто поиграет, кто подбросит. Если папа Арман занят, то катать на горках будет папа Рустам. Им всегда хватает внимания.

Вечером мы собираемся все вместе, если у мужчин нет командировки. Проводим время вместе. Смотрим детские фильмы, лепим пельмени, собираем пазлы. Или просто сидим в обнимку.

А ночи…

Ночи только для нас четырёх. Там, где я не мама, не переводчик, не хозяйка дома. Там, где я – женщина. Их женщина.

Я прохожу в гостиную. Мягкий свет. Горит камин. Тимур и Арман сидят на диване, склонились над бумагами. Подхожу к ним.

– Опять работаете? – спрашиваю с прищуром. – У нас, вообще-то, отпуск.

– Это ты у нас маленькая хитрюшка, – парирует Тимур. – Думаешь, мы не видим, как ты тайком у ноутбука сидишь, когда все спят? Мышка светится, милая. Всё выдаёт.

– Клевета. Никаких доказательств. А без доказательств…

Я не успеваю закончить. Тимур резко перехватывает меня за запястье и роняет к себе на колени.

Я вскрикиваю, инстинктивно хватаюсь за его плечи. Тепло пробегает по всему телу. Он держит крепко. Мягко, но с силой.

– Без доказательств? – тянет он. Губы рядом с моим ухом. – Это плохо, Дарина. Это значит, что придётся их добыть. Сразу к пыткам перейдём?

Я смеюсь. Сама тянусь к мужчине. Тимур встречает меня уже на полпути. Его ладони – горячие, сильные – скользят по талии, будто рисуют заново границы моего тела.

Он всегда так делает. Не просто хватает – а изучает.

Тимур целует меня жадно. С напором. Его губы не просто касаются – они требуют. Подчиняют.

Одна рука остаётся на моей талии, вторая – проскальзывает вверх. По спине. Под волосы. Он сжимает затылок, слегка откидывает мою голову назад – и целует ещё глубже.

Я дышу рвано. Пальцы сжимаются на его футболке. Становится жарко. Грудь тяжелеет. Возбуждение пробегает по коже, как электрический ток.

Каждый раз – вот так. Каждый раз, будто впервые.

Я не отстану от этого. Никогда.

Они могут быть разными. Грубее. Мягче. Жёстче. Но внутри всегда одно – любовь. Не дежурная. Не удобная. А вот такая. Сильная.

И это продлится вечность. Я не сомневаюсь.

С Медведевыми время несётся как бешеное. И я, кстати, тоже Медведева.

Спустя несколько лет, как шумиха вокруг их дела улеглась, мужчины вернули себе фамилию. И меня ею наградили.

Но жизнь у нас кипит. То поездки, то вылазки, то внезапные выходные у моря или посреди леса в домике, где нет связи, зато есть жар от печки, ночные разговоры и горячее вино в термосах.

То один сюрприз, то другой. Они никогда не сидят на месте. Не умеют.

А дети…

Сыновья становятся старше, выше, громче. Каждый день – как состязание.

Кто быстрее соберётся, у кого выше балл на контрольной, кто дольше продержится под водой, кто первым добежит до калитки.

– Мам, я же говорил, что его проект по биологии списан! – вскидывает руки Амир.

– Это не списан! Это вдохновлён! – вскипает Назар.

И начинается.

Каждый как дракон над своей пещерой. Охраняет территорию. Не подпускает. У каждого – свои игрушки, свои книги, свои истории. Даже друзья у них – разные.

Я привыкла к этому. А вот к крикам на весь дом – нет.

– Отдай! Это МОЯ машинка!

– Сам отдай! Папа сказал, что она теперь МОЯ!

– Он говорил, что КУПИТ тебе! Это не твоя!

Я подрываюсь. Лечу через коридор, задевая плечом стену. Захожу в детскую – и, конечно же, два хмурых лица, две пары сверкающих глаз и…

Одна злополучная машинка, которую они оба держат с двух сторон, как канат.

– Так, всё. Стоп, – поднимаю ладони, пытаясь не смеяться. – Вам по десять лет, а ведёте себя, как в садике.

– Он всегда так! – обиженно тянет Амир.

– Потому что он не умеет делиться! – не отстаёт Назар.

– Да? – я опускаюсь перед ними на корточки. – А вы сами? Сами делиться умеете? Вы ж братья. Ну же? Что у вас происходит? Иногда… Просто иногда… Надо делиться. Даже если очень хочется оставить что-то себе. Это не делает вас слабыми. Это делает вас сильными.

Они хмурятся, нахохлились, выпячивают нижнюю губу вперёд.

– Это просто игрушка, – продолжаю я. – А вы – семья. Братья. Вам друг за друга стоять, а не драться.

Они переглядываются. Назар пыхтит, но не спорит. Селим кивает. Амир вдруг говорит:

– Папа тоже так говорил. Что если мы не за друг друга – то кто тогда?

– Вот и правильно, – я глажу его по голове, чувствую, как он утыкается в моё плечо. – Вы одни у друг друга.

– Мам, да я за них любого побью! – заявляет Назар, с гордо поднятым подбородком. – Но машинка моя. За неё – их.

– Так, стоп, – я сдерживаю смех. – Во-первых, никакого насилия. Во-вторых… Идём лучше на кухню, чего-нибудь вместе приготовим. Вы мне поможете?

Они радостно кивают. Ещё немного обиженно, но уже с азартом.

– А маковый пирог – он вкусный? – вдруг спрашивает Селим, прищурившись, как его Тимур.

– Ещё как вкусный. Просто вы его раньше не любили, вот и не готовила.

– Надо попробовать, – решает Амир. – Но если невкусный – я больше не буду!

– Договорились.

И всё снова на своих местах. Пока – тишина. Но зная их… Это ненадолго.

Мои Медведевы. Старшие – непредсказуемые. Младшие – несносные. Но такие родные.

И я бы ни за что не поменяла эту жизнь. Ни на что в мире.

Сыновья почти сразу начинают юлить, чтобы не готовить, а закончить игру. Улыбаюсь.

До Тимура им далеко, но они учатся.

Обещаю сыновьям, что приготовлю пирог. Взяв с них клятву, что будут вести себя хорошо.

На кухне кружусь между шкафами, достаю всё нужное, ставлю миску, разбиваю яйца.

– А я с тобой буду, – заявляет Амир.

Крутится рядом, будто просто хочет воды… А может, хочет чего-то важнее. Я краем глаза слежу за ним, пробую разговорить:

– Что случилось, Амир?

Он только фыркает. Плечи напряжены, губы сжаты. Упрямец.

Я чуть улыбаюсь, не давлю. Жду.

Проходит пара минут, прежде чем он выдыхает:

– А ты нас так всегда различаешь… Потому что любишь?

Я замираю. Быстро вытираю руки о полотенце и опускаюсь рядом с ним на корточки.

Беру за плечи, притягиваю ближе:

– Конечно. Конечно, люблю. Очень.

Провожу ладонью по его щеке. Мягкой, чуть тёплой. Такой родной.

– И знаю вас хорошо, – добавляю с улыбкой. – Поэтому сразу вижу, кто из вас кто. По глазам. По движениям. По всему.

– Если любят… То будут узнавать, да?

Смотрю на него внимательно. Знаю, как их злит, когда в школе их путают. Когда даже взрослые не отличают.

Но знаю и другое – как ловко они этим пользуются. Меняются местами. Хитрят. Прикола или выгоды ради. А потом переживают.

Потому что каждому хочется быть собой. Личностью. Не просто частью «тройки».

– Да, – отвечаю.– Если любят, то узнают. Или хотя бы стараются научиться.

Он фыркает. Мгновение – и на лице появляется довольная улыбка. Та самая, как у Рустама, когда что-то задумал. Амир тянется ко мне, резко целует в щёку:

– Парнииии! Мама сказала… – вопит, выбегая из кухни со скоростью урагана.

Я смеюсь вслед сыну. Радость так и вспыхивает внутри – такая чистая. Они, конечно, ругаются, спорят, но всё равно дружат. Такие разные – и такие мои.

Раньше мне казалось, что милее возраста трёх-четырёх лет – просто не бывает. Когда они были пухлощёкими, неуклюжими, с этими огромными глазами и вечно перепачканными руками.

Но нет. Сейчас, когда им почти десять – они чаруют ещё сильнее. Своими идеями. Спорами.

Тем, как носятся по двору. Как лезут по деревьям, будто там у них штаб. Как по ночам не могут утихомириться, спорят шёпотом под одеялом до тех пор, пока не вмешивается Тимур.

А после Тимур сдаёт эти ночные разговоры нам. Как сыновья советовались с ним по поводу девчонки. Как каждый хотел ей что-то подарить – по-своему. И как Тимур им помог договориться, чтобы не поругались и не соревновались в чувствах.

– Ты представляешь? – шепчу я, пряча лицо у него на груди. – Они влюбились…

Тимур только усмехается. Целует в висок. Обнимает крепче.

– Не пугай Армана, – шепчет он. – Он и так боится, что мы скоро станем бабкой с дедами.

Я смеюсь, а в этот момент со стороны доносится хмыканье. Арман, улёгшийся за моей спиной, подтягивает меня к себе.

– Мелкие они ещё, – цокает он. – Любовь у них пройдёт. Вот у нас – это да. Настоящее.

Но нет. Не проходит. Сыновья просто так не отпускают эту тему. Спорят. Доказывают.

И главное – каждый уверен, что девочка его. Что у других просто нет шансов.

И чем старше становятся наши мальчишки, тем больше я вижу: это не просто интерес, не детская симпатия.

Это уже одержимость. Настоящая. Такая, как у их отцов.

Я сижу на диване, пока они один за другим наворачивают круги вокруг меня. Втроём, с горящими глазами.

– У неё косички с синими резинками, – возбуждённо говорит Селим. – И она всегда смеётся, когда я её толкаю.

– Потому что ты дурак, – огрызается Назар. – Она со мной вчера рисунками делилась. Мы вместе комикс рисовали.

– Ага, – Амир лениво зевает. – Она меня вчера отчитала, когда я хотел влезть в её портфель. Но это было с любовью!

Я чуть не смеюсь. Боже, ей девять лет, а они уже так за ней бегают, будто она единственная девочка на земле.

– Она говорит «нельзя», – серьёзно добавляет Селим. – А потом всё равно улыбается.

– И щёки у неё… – Назар расплывается в глупой, счастливой улыбке. – Как у пельмешки. Я её так и называю. Она злится.

Рустам только присвистывает из-за кухонного прохода.

– Мда. Всё серьёзно. Надо будет дать пацанам пару уроков соблазнения.

Я поворачиваюсь на него. Медленно. С прищуром. Поднимаюсь, посылая мысленный поток.

За столько лет я тоже этому научилась. Разговаривать с Медведевыми взглядами.

Без слов общаться.

Я подхожу к Рустаму, прижимаюсь к нему. Но моё немое предупреждение он только ухмыляется.

– Только попробуй, – тяну тихо, всё же озвучивая. – Только намекни на что-то пошлое.

– Да шучу я, господи.

Его ладони обхватывают моё лицо. Горячие, жёсткие. Он резко, но точно наклоняется и целует.

Глубоко. С нажимом. Я чувствую, как он сжимает мою талию, притягивая ближе. Словно хочет растворить меня в себе.

Мир на секунду сжимается до точки. Только вкус. Только тепло. Только Рустам.

Губы обжигают. Пульс рвётся из груди. Я хватаюсь за его майку, вцепляюсь, как утопающая.

Он отстраняется ненадолго, чтобы прошептать:

– Я, вообще-то, нормальное посоветую. А свои приёмчики – тебе оставлю.

И снова целует. Глубже. Жаднее.

А я только улыбаюсь между поцелуями. Моё. Моё всё.

Но советы Рустама срабатывают так себе. Как-то сыновья возвращаются шумные, со ссадинами и сбитыми кулаками.

Я выхожу на крыльцо и замираю. Сбитая губа. Рассечённая бровь. Молнии во взглядах.

Арман уже здесь. Спокойный. Но в его глазах – сталь. Подступает, грозно. Заставляет троих шестнадцатилетних пацанов вытянуться.

– Так, объясняйте, кто кому и зачем? – спокойно, но с тем самым тоном. Холодным.

– Не дрались мы, – фыркает Назар.

– Правда? А то, что я вас минуту назад разнимал, это что было?

– Так, поспорили, – Амир трёт губу. – Мышцы размяли.

– На лице?

– В школе один пацан Веру обижал, – чеканит Селим. – Мы вступились. А тут просто… Спор вышел. Дрались мы с другими.

Я сжимаю губы. Вера. Девочка, с которой они дружат с детства.

Девочка, из-за которой они дрались ещё в десять. И вот снова.

Смотрю на них. Высокие. Лица повзрослели. Черты стали резче. Плечи широкие, руки крепкие. Мои мальчики… Больше не мальчики.

Но мне хочется – до боли – просто кинуться к ним, прижать, поцеловать в лоб, прижать к груди и сказать, что всё хорошо.

Но я держусь. Мы договаривались. С самого начала. Что мы – единый фронт.

Никаких разделений на «плохого» и «хорошего» родителя. Никаких поблажек за спиной. Если Арман начал отчитывать – я молчу. Если Рустам наказывает – Тимур не вмешивается. Даже если душа разрывается от жалости.

Мы семья. Четверо. У нас нет общего штампа в паспорте. Но у нас есть главное – дети. Дом. Любовь. Поддержка.

Я стою рядом. Смотрю на Армана. Он строгий, но справедливый. Он злится, потому что боится за них.

И я тоже боюсь. Потому что они уже не дети. Потому что впереди – взрослая жизнь. Потому что, возможно, однажды я не смогу защитить их от всего.

– Ну а кто ещё Веру защитит?

Ах, Вера.

Как только это имя звучит – хоть вполголоса, хоть просто на обрывке школьной бумажки – я сразу понимаю: началось.

Моя троица, мои драконы, моё счастье… Одержимы. Не иначе.

Я улыбаюсь, потому что это имя как заклинание в их устах. Святое.

Арман ошибался. Это не просто «переходный возраст». Это не «перебесятся». Не проходит. Оно растёт. Нарастает. И от этого становится тревожно.

Потому что я знаю, чем заканчивается настоящая, фанатичная влюблённость у Медведевых. А у троих сразу? Это ж может закончиться катастрофой.

Я вздрагиваю от мыслей, и тут же – мягкое, уверенное движение. Меня обнимают. Тепло, крепко, притягивают к себе – как всегда.

Тимур.

Он оказывается за спиной, дышит в шею. Его ладонь сжимает мою талию, и я уже знаю – бесполезно думать. Он этого не позволит.

– Что там у тебя опять? – его голос чуть хриплый, низкий. Он целует меня в подбородок, затем чуть ниже, касаясь губами ключицы. – Наши мальчики и Вера? Серьёзно?

– Это не смешно… – шепчу, но уже улыбаюсь.

Чуть-чуть. Потому что он касается меня, скользит ладонью по бедру, будто бы невзначай, будто просто укрывает.

– Серьёзно, милая. Они сейчас выпустятся и забудут. Поступят. Порвут ещё десяток сердец, – Тимур продолжает, царапает зубами мою шею. – А если не забудут…

Он замолкает. И я чувствую, как его ладонь уже уверенно легла на живот, вторая скользнула под грудь.

И всё – мои мысли разбиты.

– Тогда и разберёмся, – заканчивает он и целует, уже медленно, горячо, в самое ухо. – А пока…

Я не успеваю договорить, не успеваю снова испугаться – Тимур опрокидывает меня на спину, нависает сверху. Его губы накрывают мои, и я будто проваливаюсь.

Он целует медленно, жадно, будто впитывает каждую эмоцию. Его ладони держат меня крепко, не давая вывернуться даже мысленно. Я тону в нём.

Сердце колотится, как у девчонки. Тело предаётся, каждое движение – как искра.

Я задыхаюсь, впиваюсь пальцами в его плечи, стону в его рот. Тимур вдавливает меня в матрас, целует так, будто у нас нет ни детей, ни проблем, ни времени.

– Отвлекись, – шепчет он в перерыве между поцелуями, касаясь губами подбородка, шеи, груди. – Подумай о тех, у кого действительно не прошло…

– Про тебя, например? – смеюсь, хрипло, вжавшись в него всем телом.

– Ага. Ты заразила меня, птичка. Теперь разбирайся.

Я хватаю его лицо, целую снова. Глубоко, яростно, будто хочу стереть остатки тревоги, будто хочу остаться с этим ощущением навсегда.

Иногда я думаю, что мы сошли с ума в самом прекрасном смысле этого слова. Потому что, чёрт подери, не прошло. Ни капельки.

Ни за пять, ни за десять, ни за двадцать лет. Страсть не выгорела. Желания не притупились.

Мы те же, только знаем друг друга до кончиков пальцев. И всё равно задыхаемся от поцелуев, как будто впервые.

Меня до сих пор зажимают в прихожей. Целуют в ванной, прихлёстывая влажной простынёй.

Поднимают на кухонную стойку. Обхватывают за талию, прижимают к себе в саду.

Я всё ещё краснею, шепчу имена. Всё ещё сдаюсь. Всё ещё не хочу никого другого.

Сыновья орут от восторга, когда узнают, что поедут в тот самый лагерь. Крутой, спортивный, с байдарками и стрельбой из лука.

Медведевы только переглядываются, хищно ухмыляясь. Три недели без детей. Три недели тишины. И жарких ночей. И дней, полных желания. И кухни, где снова можно, чёрт побери, делать что угодно.

Я прячу улыбку, сердце пульсирует. Они планируют каждую ночь.

Я знаю их. И знаю, что мне это нравится. Потому что я хочу их так же, как раньше.

Потому что мои мужчины – мои. И не прошло ничего.

А ещё – у Эли тоже не прошло. Моя лучшая подруга всё такая же. Такая же язва, такая же верная. Мы дружим несмотря на расстояние.

Она с Волковыми, я с Медведевыми, и при этом мы всё ещё шепчемся по телефону, смеёмся, обсуждаем мужей, делимся рецептами, жалуемся на темперамент своих.

Устраиваем встречи раз в пару месяцев, с детьми и вином. Болтаем, смеёмся до слёз, вспоминаем, как всё начиналось.

Её мужья всё ещё ревнивы. Мои – тоже. После очередной такой встречи Рустам хмурится: «Надеюсь, никто к тебе не приваливал из Волковых?»

Арман сверлит взглядом, Тимур с ледяной вежливостью интересуется, не стоит ли мне показать фото с тех встреч.

Я смеюсь. Волковы до безумия влюблены в Элю. Там не к чему ревновать.

Но… Это имя. Ну да, ну да. Я назвала одного сына в честь одного из Волковых.

Даже не в честь! Просто имя такое же. Красивое просто!

И теперь мои мужчины каждый раз напоминают мне об этом.

Мне приходится задабривать. Целовать. Сдавать все пароли и коды. Но, если честно…

Я бы и без этого всё отдала.

Сижу на веранде босыми ногами на деревянных ступеньках, чашка с остывающим чаем в ладонях, ветер щекочет волосы, и в этом вечере есть что-то хрустальное.

Прозрачное, будто мир замер в ожидании. Я улыбаюсь, разглядывая закат и слушая стрекот цикад, и вдруг – скрип тормозов.

Дверцы распахиваются, и на дорожку вываливаются три взрослых мужика.

Когда-то эта троица была карапузами. Хныкала из-за десерта и мультиков.

А теперь – мужчины. Высокие, загорелые, с плечами, как у Армана, улыбками от Тимура, и глазами – всеми оттенками Рустама.

У каждого – что-то своё. Назар поправляет волосы и смотрит на дом с прищуром. Амир тянет за собой рюкзак и толкает плечом Селима, тот смеётся и что-то шепчет.

В них столько жизни, столько бешеного огня, что сердце сжимается и раздувается одновременно.

– Привет, ма! – синхронно, с порога, и уже в доме. Бах! Хлопнула дверь.

Я только поднимаю брови. Ну надо же. Уехали на пару дней «отдохнуть» – и вот такие довольные. Слишком довольные. Что-то они там начудили?

Тут же за моей спиной раздаётся шорох. Поворачиваюсь. Арман выходит. В майке, с чашкой кофе и сигаретой в другой руке. Усмехается, не торопясь садиться рядом.

– Я, между прочим, подслушал, – подмигивает он.

– Арман! – ахаю, почти возмущённо. – Это некрасиво! Ну и? Что там случилось?

– Некрасиво же, малышка. Тайна.

Я тянусь к нему, кладу ладонь на плечо, потом скольжу по его шее, медленно, лукаво.

Касаюсь губами подбородка. Его кожа тёплая от солнца, пахнет табаком и чем-то родным.

И да, я манипулирую. Потому что мне чертовски интересно, что там произошло.

– Дорогая, ты явно перепутала. Такие штуки – это к Тимуру, – усмехается Арман, прищурившись, но не отстраняется.

– Нет, это для игры с манипуляцией – к Тимуру. А вот оттачивать навык можно на любом.

Арман смеётся. Тихо, с гортанным рычанием. И я думаю, что за столько лет ничего не изменилось.

Я даже не успеваю ничего сказать, когда Арман резко перехватывает меня за талию.

Одно движение – и я уже спиной прижата к деревянным перилам веранды, а его грудь – как каменная стена – давит сверху, не оставляя ни шанса на отступление.

– Уверена, а? – хрипло рычит Арман, нависая, будто хищник. – Не боишься доиграться?

Глаза прищурены, брови сведены, а челюсть сжата так крепко, что я слышу, как скрипят его зубы.

Я улыбаюсь. Ну конечно, уверена.

Я знаю его столько лет. Я прожила с ним столько, что могу различить оттенки его дыхания. Я не боюсь. И никогда не испугаюсь.

Поднимаюсь на носочки, чуть целую его нахмуренный лоб. Ещё чуть – в поджатые губы.

Но он не даёт мне остановиться. Перехватывает. Зарывается в мой рот жадно, резко, будто в последний раз. Целует меня грубо, властно, глубоко.

Его ладони обхватывают мои бёдра, прижимают к перилам, не оставляя ни сантиметра пространства. Я чувствую, как его пальцы вжимают меня сквозь тонкую ткань домашнего платья, как напрягается каждый мускул в его теле.

Его губы – с привкусом крепкого кофе и сигарет. Терпкие. Жаркие. До мурашек.

Я теряюсь в этом поцелуе. Голова кружится, грудь сдавливает, живот сводит – как будто не три десятка лет прошло, а мы снова в самом начале, когда он только научился удерживать меня взглядом, и каждое прикосновение было будто впервые.

Арман прикусывает мою нижнюю губу, рычит в поцелуй. А я дышу всё быстрее. Пальцы цепляются за его рубашку, словно мне нужно за что-то держаться, чтобы не упасть.

А потом он отстраняется. И я только и делаю, что жадно хватаю воздух. Лёгкие горят, щёки пылают, колени чуть подгибаются.

Мне уже давно не двадцать. Даже не тридцать. Я ближе к пятидесяти, чем к сорока.

А вспыхиваю я – как девчонка. Как в первый раз. Как в тысячу первый раз с ними.

Арман делает шаг назад, будто давая мне возможность выровнять дыхание, а сам неторопливо тянется к кружке с кофе.

– Там у пацанов в универ переводится девчонка, – бросает он, делая глоток. – Ве-ра.

– Серьёзно? – выдыхаю.

Арман хмыкает, губы касаются края кружки, но взгляд на мне – тяжёлый, проницательный.

– Не повезло девчонке, – цедит он. – Три одержимых Медведева – это, малышка, пиздец.

– Ну, я же пережила.

Арман ставит кружку на перила, делает шаг ко мне. Его тень накрывает.

Он наклоняется, почти прижимаясь ко мне, и шепчет:

– Тебя мы все хотели. Но мы готовы были делиться. А эти – не поделят. Они её разорвут. И ей, поверь, ничего не поможет.

– Значит, надо поговорить с ними…

– Поговорить?

Вмешивается голос сзади. Я оборачиваюсь. Из дома выходит Рустам, в одной футболке, волосы ещё влажные.

– Мы бы сами друг друга не отговорили к тебе лезть, лапуля. Думаешь, с пацанами прокатит?

– Рустам…

– Так не работает. Мы бы не отвалили от тебя. Кто бы не попытался отвадить. Не о чем говорить.

– Поговорить можно, – возражает выходящий Тимур. – Но вряд ли поможет. С этой одержимостью им придётся справляться самим.

Я смотрю на каждого из них. На моих мужей. На моих волков.

И только хмыкаю:

– Бедная девочка.

– Бедная? – ржут мужчины.

Я моргаю. Что? Арман хмыкает, смотрит на меня исподлобья, как хищник, у которого на лезвии ножа терпение:

– Не девчонке сочувствовать надо. Они там разберутся. Тебе за себя переживать надо.

– Чего?

Не успеваю договорить, как меня подхватывают. Без предупреждения. Тимур, конечно.

Этот демон в человеческом облике.

– Ага!

Выдыхает, закидывая меня на плечо, будто я пушинка, а не взрослая женщина, которая рожала тройню.

– Тимур! Ты с ума сошёл?! Поставь!

– Поздно, – мурлычет он. – Мы решили, как проведём вечер. И твоя роль – соглашаться со всем.

Я хрипло смеюсь. Меня охватывает этот безумный, бешеный, тёплый восторг.

Пока они со мной – мне не нужно ничего другого. Мне достаточно вот так – чтобы губы горели, чтобы ладони скользили, чтобы сердце выстукивало в унисон.

Мне достаточно – быть с ними. Быть их. И чтобы они – были моими.

И даже если эта Вера действительно возвращается… Даже если мои сыновья снова потеряют голову…

Это уже другая история.

А моя заканчивается здесь. С руками на сильных плечах. С губами, касающимися моей шеи.

С голосами, звучащими в унисон:

– Мы тебя любим, малышка-лапуля-птичка.

– Я люблю вас.