Глава 11

Аня

Он идет, пошатываясь.

Каждое движение наполнено страхом.

Его когда-то дорогой, а теперь помятый халат висит на нем мешком. А про опущенную голову и сгорбленные плечи даже говорить не надо.

Мое сердце замирает, а потом начинает стучать с новой, бешеной силой.

Я узнаю его. Это несложно. Ахмад. Хозяин отеля. Тот самый человек, чья власть над моей жизнью когда-то казалась мне абсолютной. Тот, кто дал мне пощечину и отдал шейху, как вещь.

Но сейчас в нем не наблюдается и следа той властности.

Он выглядит жалким, испуганным, раздавленным.

Его глаза, полные ужаса, теперь бегают по залу, цепляются за лица присутствующих, на мгновение останавливаются на мне, и в них я читаю немой вопрос и отчаянную мольбу.

Ахмада подводят к центру зала, к тому самому месту, где сидит Амин.

Мой бывший кредитор тут же падает на колени, а его тело сотрясает крупная дрожь.

Я такого не видела никогда, правда.

Правитель внимательно, но будто бы лениво, смотрит на Ахмада.

Во взгляде читается холодное презрение, будто тот – не человек, а жалкое насекомое.

– Ахмед ибн Гаяр, – голос шейха режет внезапно воцарившуюся в зале тишину. Он такой спокойный, ровный, словно Амин совсем н гневается. Но звучит это в тысячу раз страшнее. – Ты же знаешь, почему тебя привели сюда?

Шейх произносит свои слова на английском, видимо, чтобы я тоже могла уловить их суть.

Господи Ахмед что-то бормочет, прижимаясь лбом к ковру.

Взгляд Амина на мгновение переносится на меня, и я чувствую, как по спине пробегает ледяной холод.

– Ты посмел тронуть то, что принадлежит мне, не имея на это право. А я жестко наказываю за такое.

Шейх делает паузу, давая этим словам проникнуть в сознание каждого в зале.

Принадлежит… Он говорит это с такой простой, неоспоримой уверенностью, что у меня перехватывает дыхание. Но, кажется, все остальные воспринимают его слова абсолютно нормально.

– Никто не имеет права портить мою собственность, Ахмад, – Амин продолжает речь, от котором мне тошно. – Никто. Какой рукой ты ударил ее?

Ахмад почти рыдает, так и не отрывая лба от пола.

Его положение сейчас обреченное, а я никогда не видела хозяина отеля таким жалким. Ведь еще сегодня утром он олицетворял абсолютную власть в нашем отеле, где каждый боялся даже дышать в его присутствии, и работники старались не попадаться на глаза этому человеку, как и я.

А сейчас этот образ беспощадно разрушен.

– Правой рукой? – уточняет Амин, точно врач, что ставит неутешительный диагноз.

Господин Ахмад кивает.

Шейх Амин медленно поворачивает голову к страже. Кивком указывает на стоящего на коленях мужчину.

– Правую руку, – отдает он свой приказ. – Все пальцы.

В зале воцаряется гробовая тишина.

Даже перешептывания женщин смолкают.

Я застываю, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд.

Ледяной, тошнотворный ужас поднимается по моему горлу.

Он… он собирается… отрубить господину Ахмаду пальцы? За меня? За тот синяк?

Один из стражников достает из-за пояса короткий, тяжелый тесак.

Двое других хватают Ахмада за руки, прижимают его правую руку к низкому деревянному чурбану, который кто-то молча подставил.

Мужчина издает животный, полный отчаяния вопль, который эхом отзывается не только в просторном зале, но и в моей душе.

– Нет… – вырывается у меня шепотом. Я хотела прокричать этот свой протест, но не вышло. Не хватило внутренних сил.

Это неправильно. Это ужасно. Я ненавидела Ахмада, за то, как он поступил со мной, но точно не желала ему такой кровавой публичной казни.

Но, в то же время, глубоко внутри, в самом темном уголке моей души, шевелится что-то еще. Что-то теплое и сладкое, отчего мне тут же становится стыдно.

Чувство… удовлетворения? Признания? Он, самый могущественный человек в стране, мстит за меня. Он демонстрирует всем, в том числе и Надире, что моя персона, мое тело имеют для него ценность. Такую ценность, что за прикосновение ко мне можно заплатить пальцами.

С другой стороны, это может только раззадорить Надиру, но я не в том состоянии, чтобы думать об этом сейчас.

Все мое внимание приковано к шейху Амину.

Он, в отличие от меня, наблюдает за происходящим с отстраненным, почти скучающим выражением на лице.

И сейчас я вдруг понимаю, что все происходящее зверь сегодня – не акт восторжествования справедливости, а урок для вех присутствующих и не только: для каждого подданного, до кого дойдет этот слух

И я понимаю, что это не акт справедливости. Это – демонстрация силы. Жестокий и безапелляционный урок для всех собравшихся: то, что принадлежит Шейху, неприкосновенно.

Стражник заносит свой тесак.

Ахмад заходится в истеричном крике, но его держат слишком крепко, чтобы мужчина мог хоть как-то повлиять я свое положение.

Я закрываю глаза, не в силах смотреть, но не могу заткнуть уши. И в этой нависшей тишине, разорванной лишь одним мужским воплем, я слышу голос Амина. Тихий, спокойный, обращенный ко мне.

– Смотри, Аня, – говорит шейх Амин. – Смотри и запоминай. Такова цена за причинение тебе вреда.

Что я чувствую?

Ужас?

Да.

Отвращение?

Безусловно.

Но также… странное, пьянящее ощущение собственной значимости в его глазах. И этот внутренний разлад пугает меня больше, чем сверкающий в воздухе тесак.