ЭПИЛОГ

Аня

Иногда мне кажется, что все это случилось с кем-то другим.

Отель и долг отца. Жар пустыни и песок на зубах. Гарем, в котором меня считали чужим проклятием. Вечный Источник, толпа, крики. И мужчина в темном пальто у подъезда, который просто сказал: «Я не могу без тебя».

Сейчас я сижу на террасе дворца, под тенью виноградных лоз, и глажу ладонью округлившийся живот. Малыш слегка толкается изнутри, как будто напоминает: я здесь, мама, не забывай.

Ветра с пустыни доносит сухое тепло, но здесь, в саду, прохладно от воды и камня.

Я улыбаюсь сама себе: незаконнорожденный шейх и бывшая девчонка-должница, что жила в подсобке, ждут наследника, будущего правителя этой страны.

Дворец без гарема кажется другим местом. Воздух стал легче. Нет тяжелого запаха чужой ревности, нет шепотов из-за ширм, нет ощущения, что за каждым поворотом коридора – тебя поджидает опасность.

Женщины здесь по-прежнему есть, здесь вообще полно народу, но теперь это не «наложницы», а помощницы, управляющие, садовницы.

А я больше не чувствую себя вещью. Я чувствую себя… дома.

Наша свадьба до сих пор стоит у меня перед глазами, как сон. До сих пор не могу свыкнуться с мыслью, что вышла за Амина замуж.

Белое платье, тяжелое и невесомое одновременно. Тонкая вышивка, повторяющая узор на его традиционном белом наряде. Золотой свет фонарей, музыка – смесь моей и его культуры: наши медленные мелодии вплетались в их восточные ритмы.

Лица людей. Кому-то было любопытно, кто-то искренне радовался, кто-то смотрел настороженно. Но когда Амин, при всех, взял меня за руку, он сказал, что отныне признает только одну жену…

Папа сидел в первом ряду, в нелепом костюме, который купил специально. Он украдкой вытирал глаза и прятал платок, думая, что никто не заметит. Потом шепнул мне по-русски:

– Я не заслужил такого зятя. И такую дочь.

Марьям все это время была рядом со мной, как мама и строгая тетя в одном лице.

Она очень обрадовалась, когда я вернулась, хотя и старалась этого не показывать. У нее блестели глаза, но она, как всегда, держала осанку.

Марьям осталась во дворце. Теперь она не управляющая гаремом, а женщина, на которой держится весь этот дом. Марьям следит за прислугой, за кухней, за тем, чтобы у меня были свежие фрукты, удобные подушки и тишина, когда я устаю.

– Ты носишь в себе будущее страны, – ворчит обычно она, поправляя на мне плед. – Я хочу нянчить этого мальчика, слышишь?

Она первая приложила ладонь к моему животу и захохотала, когда почувствовала легкий толчок.

Ночами дворец особенно красив. Тишина, мягкий свет в нишах, звезды над внутренним садом.

Иногда я просыпаюсь от того, что Амин тихо заходит в комнату, стараясь не разбудить.

Сегодня одна из таких ночей.

Я лежу на боку, прислушиваюсь к звуку его шагов. Сердце ускоряется – смешно, как будто мы только знакомимся. Он останавливается у кровати, на секунду просто смотрит, я чувствую это кожей.

– Не спишь, – шепчет.

– Уже нет, – улыбаюсь, переворачиваясь к нему.

Он садится на край, ладонью осторожно касается моего живота. Этот жест до сих пор сводит меня с ума – другой, новый вид близости.

– Он все никак не успокоится, когда я прихожу, – говорит мой муж тихо. – Ревнует?

– Просто узнает голос, – отвечаю. – У тебя же такой… командирский.

Амин фыркает, но пальцы на моей коже становятся мягче. Его рука скользит выше – к ребрам, к ключице, к шее. Внутри все отзывается знакомым жаром. Беременность не убила во мне желание. Скорее наоборот: я стала острее чувствовать каждое его прикосновение.

Он наклоняется, губы касаются моего виска, потом щеки, подбородка. Каждый поцелуй – как небольшое обещание: я здесь, я с тобой, я никуда не уйду.

– Ты устала? – шепчет он, задерживаясь у губ.

– Да, – честно признаюсь. – Но не настолько, чтобы прогнать тебя.

Он улыбается в поцелуй. Руки осторожно обнимают, прижимают к его телу, но стоит мне чуть напрячься – он сразу ослабляет хватку. Теперь он читает меня с полувздоха.

Его ладонь скользит по спине, по бедру, останавливается там, где кожа становится особенно чувствительной. Я тихо втягиваю воздух. Мир сужается до его пальцев, его дыхания, его шепота на ухо.

– Я люблю тебя, Анна, – говорит он. – Больше, чем свою гордость. Больше, чем этот трон.

Я отвечаю не словами. Просто тянусь к нему, углубляю поцелуй, позволяю себе раствориться в этом жаре полностью. В его руках мне не страшно. Ни за себя, ни за ребенка. Я знаю, что он бережет нас обоих.

Когда мы, переплетенные, засыпаем, за окном тихо шуршит ночной ветер, и мне кажется, что он поет нам колыбельную.

…Если оглянуться назад, история выглядит как безумный сценарий. Девушка, проданная за долг, шейх с незаконными корнями, бунты, пустыня, гарем, ликвидированный ради любви. Я – та самая «чужеземка», которая когда-то дрожала в его постели от страха, а теперь – от удовольствия и доверия.

Иногда прошлое все еще возвращается. В снах, в редких новостях, в письмах от отца, где он неловко спрашивает о здоровье «маленького шейха».

Где-то в пустыне, далеко от нас, живет Надира, и ее имя теперь звучит все реже. Дядя Амина сидит там, куда его отправили приговор и собственная жадность.

А здесь, в этом дворце, нет больше клетки.

Есть дом. Мой. Наш.

И, что самое важное, я – не чья-то собственность. Я – его выбор. И он – мой.

Я провожу ладонью по животу, прижимаюсь ближе к Амину и закрываю глаза.

Впереди – роды, бессонные ночи, новые реформы, новые скандалы, новые победы. Но я больше не боюсь этих слов.

И это, кажется, самое правильное начало для любого «и жили они долго и счастливо».