Глава 16. Как она там без него

Лилия

После боя цветами я сразу иду домой.

Провожу в квартире целую революцию: раскладываю вещи по местам, засовываю шторы в стиралку, драю кафель в ванной.

Обычно оно как — крутишься по дому, прибираешь, вещи по местам расставляешь, и в голове как-то все расставляется на места. Но сегодня не мой день, ведь ровно ни одной мыслишки угомонить так и не получается.

Иду на кухню готовить омлет.

Разбиваю яйца, и, как назло, скорлупа разлетается во все стороны. Приходится вылавливать осколки из миски, и в процессе я все больше завожусь. Хватаю венчик и начинаю взбивать яйца, представляя, что это Кирилловы мозги.

— Вот тебе за «три копейки»! — бормочу под нос, усердно колотя венчиком. — А это за «алименты не жди»!

Яйца уже давно превратились в пену, а я все взбиваю и взбиваю, пока рука не затекает. Выливаю смесь на сковородку, она шипит и пузырится, ровно как мое возмущение. Переворачиваю омлет, но он разваливается пополам — кривой, как моя семейная жизнь.

Сажусь за стол, пытаюсь есть.

Но во рту все, как картон, вкуса вообще никакого. Каждый кусок с трудом проталкиваю в горло, а в голове все крутятся приказы Кирилла: «Бери цветы, садись в машину… Бери цветы, садись в машину…»

И тут меня окончательно прорывает.

Хватаю тарелку с недоеденным омлетом и швыряю в раковину. Сразу понимаю, что это я точно сделала зря. Раздается звонкий треск — тарелка разваливается на две половинки и кучу мелких осколков, которые теперь по всей мойке.

— Вот гадство! — выдыхаю, глядя на это безобразие.

А все Кирилл виноват!

Это ж надо было на голубом глазу пришлепать ко мне с цветами?

Мало он от меня получил по физиономии, очень мало. Надо было ему эти розы куда-нибудь засунуть!

Самое обидное, что с мыслью о разводе я за последние сутки уже как-то сжилась, но вот это его: «Зарабатываешь три копейки…»

То, как он бахвалился, что без него, такого денежного, я ну ни за что и никогда ребенка на ноги не подниму… А особенно это высказывание про алименты!

Ух, так бы и постучала по его наглой роже не цветами, а кирпичом.

Очень даже вероятно, что он претворит свою угрозу в жизнь, ни копейки от него не дождусь, пока в суд не подам.

Раньше я не замечала в нем особенной прижимистости. Да, вещи в дом покупал, одежду мне новую подарил, когда к нему переехала. Много всего, в общем. Но на продукты я каждый месяц докладывала со своих, потому что хотелось баловать его вкусненьким. И вообще-то я ему тоже подарки дарила. Ремень на брюки фирменный, костюм брендовый на работу, кроссовки профессиональные для спортзала, абонемент в фитнес-клуб. Все было недешевое, заработанное на той самой работе, где, по его мнению, платят три копейки. Вот только три копейки на это все не хватило бы. Неужели он этого не понимал?

Знала бы, что так получится, что останусь беременная одна, все эти деньги складывала бы в кубышку. А так у меня там чуть больше ста тысяч всего. Все, что накапало со сдачи квартиры за год, к тому же я оттуда брала деньги потихоньку, дурында.

И на что мне хватит этих денег? Разве что на приданое малышу. Там же кроватка нужна, коляска…

Хватаюсь за голову, когда начинаю подсчитывать.

Детская кроватка — тысяч тридцать минимум за приличную. Коляска — еще столько же, а то и больше. Кресло для кормления, ванночка, пеленальный столик, одежки, подгузники… Роды — это вообще отдельная песня.

А если что-то пойдет не так, кесарево понадобится — еще врачу благодарность, чтобы нормально все сделали.

Цены сейчас ух! Кусаются.

Все вынь да положь…

А когда рожу, как я работать буду совсем без помощи? Вдруг мне зарплату урежут? Вдруг я в роддоме месяц пролежу? Что я потом буду есть?

Декретные — это вообще смех сквозь слезы, копейки. А ребенку молочко нужно, смеси, если грудью кормить не получится, потом баночки, кашки. Да на одни подгузники на месяц тысяч пять уйдет. Или сколько там они стоят вообще? Лезу в интернет, смотрю цены, обалдеваю и грустнею окончательно.

У меня, конечно, еще мама есть. Но я как представлю, что она наговорит про мое новое положение…

«Ну что, доигралась? Говорила же тебе — не выходи за этого хмыря! Но тебе ж лучше знать было! Теперь сиди с пузом одна, нечего за уродов замуж выходить! В мое время такие кобели не водились, а ты умудрилась за такого замуж выйти!»

Так и слышу это ее мерзкое: «Я же говорила… Я же говорила…»

Собираю осколки тарелки и вдобавок ко всему умудряюсь порезаться. Тут же сую палец в рот, пытаясь остановить кровь, и в этот момент мой телефон оживает звонком.

Дергаюсь, думая, что это Кирилл, но сразу вспоминаю, что он у меня заблокирован. Смотрю на экран… И снова дергаюсь.

Потому что это мама! Как почувствовала, что я о ней думаю.

Трубку не взять нельзя, потому что, если вовремя не возьмешь, мама скажет: «Ага! С матерью родной разговаривать не хочешь!»

И без разницы, чем ты была таким занята, почему не смогла ответить через пару гудков.

Шумно вздыхаю, принимаю вызов.

Готовлюсь к какому-нибудь разносу, но, к моему удивлению, его нет.

— Доченька, как у тебя дела? — щебечет мама чересчур сладким голоском.

Что-то она подозрительно ласковая. Что не так? Где подвох?

— Все нормально, мам, — отвечаю осторожно.

Решаю уйти в глухую несознанку. Я потом ей все скажу. Когда-нибудь… Когда рожу. Наверное…

— Правда? — В голосе мамы звучит такая искренняя радость, что мне окончательно становится не по себе.

Задним местом чувствую подвох, потому что обычно она разговаривает со мной совсе-е-ем не так. Особенно после того, как я вышла замуж за Кирилла.

— Мам, ты чего звонишь? У тебя у самой все в порядке?

— У меня все отлично! — почти поет она в трубку. — Вот скоро бабушкой стану…

Офигеть, блин!

Учитывая, что я у нее единственный ребенок, это ведь она про моего малыша сейчас. Как могла узнать?!

— Э-э-э… Откуда у тебя информация? Кирилл звонил? — выдавливаю из себя, а внутри все холодеет.

— Нет… От твоего увальня разве дождешься человеческого отношения? — фыркает мама.

О-о, села на любимую коняшку, сейчас поскачет в дальние дали, припомнит все, чем ей мой муж не угодил. Вот только в данную минуту я подпишусь под каждым словом, что бы она там про него ни сказала, еще и своего добавлю.

Однако мама не спешит ругать Кирилла, наоборот восторженно вещает:

— Наконец твой мужлан хоть на что-то хорошее сподобился! Ой, Лилечка, я так рада, так рада… Уже и коляску присматриваю в интернете!

Выпадаю от ее слов в осадок, потому что еще год назад, прямо на свадьбе она мне капала в уши, чтобы я от него ни за что не беременела, потому как человек гнилой и еще покажет себя с плохой стороны. Оказалась права, к слову. Показал, действительно оказался гнилой. Но мама-то еще об этом не знает.

— А мне сватья звонит, в уши мед льет, какая у меня дочка хорошая, плодовитая… — щебечет мама. — Я сразу смекнула, что тут что-то не то, слово за слово, ну и выведала у нее секретик. Лилечка, я тебя поздравляю! И охламону своему передай мои поздравления!

Ясно, откуда у нее информация, Любовь Прокофьевна проболталась.

Стоп, а она откуда знает? Ну конечно, Кирилл не преминул похвалиться мамочке, что сделал мне ребенка. Это что же получается, он всем трезвонит, радуется? Ну конечно! И ко мне приперся с цветочками по этому же поводу. И мамочка его всем звонит и тоже радуется.

А на то, что сыночка сделал ребенка не только мне, — всем плевать, а особенно плевать Кириллу. Ведь как ни в чем не бывало пришел, чуть в машину не затащил.

И мамаша его ведь видела, что вчера случилось, а все равно берет и звонит моей маме, чтобы сообщить о внуке.

Что мать, что сын! Что вся семейка! Я ведь видела, что они в своих сториз выкладывали, дальше сидели в ресторане на дне рождения Кирилла как ни в чем не бывало, праздновали.

А то, что Лиля ушла, — всем до одного места.

По мнению Кирилла, я сейчас должна засунуть свою обиду в задницу, вернуться к нему, потому что я ж беременная? Ах, как же я проживу без мужа?

А вот возьму и проживу!

Без всех них прекрасно проживу.

— Мам, я своему охламону никак не смогу передать поздравления, — говорю, стараясь держать голос ровно.

— Это еще почему? В командировку укатил опять? Трудоголик фигов! — возмущается мама.

— Кирилл сделал ребенка Аньке… И я от него ушла, — выпаливаю одним духом.

А в груди что-то рвется от собственных слов.

Все-таки, пока внутри кипишь, это одно, а когда выпускаешь слова на волю — оно будто реальным становится, режет по живому, причем очень больно.

Пауза.

Долгая, тягучая пауза, во время которой я слышу только стук собственного сердца и тяжелое дыхание матери.

— Это как? И ей, и тебе сделал? Одновременно, что ли? — Голос мамы становится тише, осторожнее.

Ком в горле сразу растет такой, что удержать чувства внутри кажется невозможным.

— Одновременно… — подтверждаю я.

Уже не пытаюсь сдерживаться, реву в трубку.

Потому что нужно хоть кому-то выплакаться.