Подбор персонала в мире оборотней, или HR нигде не пропадет

Глава 1

— Александра, ты — совершенно незаменимый сотрудник, на протяжении последних пяти лет ты была центром нашей компании… — голос шефа приобретает уместные ласковые и даже чуть-чуть трагичные нотки, и я с ужасом узнаю их. Потому что это я его этому научила! Я! И мы даже перед зеркалом вместе репетировали правильное выражение лица, грамотное сочетание пауз, чтоб не пафосно и в то же время душевно, внушительно и трогательно… Чтоб человек вышел из кабинета руководства с ощущением, что его наградили, отправили в светлое будущее.

А не вышвырнули пинком под зад из компании.

И , похоже, именно сейчас это происходит со мной!

Научила на свою голову!

Я смотрю на шефа пристально, чуть сощурив глаза, давая понять уже самой мимикой, что со мной эта игра не пройдет.

Потому что я преподавала там, где он учился! Блин!

— Уж не хотите ли вы меня уволить, Аркадий Викторович? — нежным, проникновенным голосом, тоже, кстати, уместным для сложившейся ситуации, спрашиваю я.

И шеф натурально начинает стыдиться!

На это забавно смотреть, и в другой раз я бы прекратила его мучения, жалко все же, так покраснеет от натуги и лопнет…

Но сейчас не та ситуация, чтоб жалеть моего босса — миллионера, тут я — уязвимая сторона.

Так что пусть страдает, я хоть моральную компенсацию словлю.

Кстати, насчет компенсации… Что это я растерялась?

— А причины, Аркадий Викторович? — требую я деталей, чтоб понять, что мне шьют и как с этим можно дальше работать.

— Сокращение штатов…

Я с сожалением смотрю на босса. Эх, Аркадий Викторович, чего ж ты так закапываешься-то… Я же тебя учила…

— Очень жаль, — смиренно киваю я, — столько сил отдано компании, построен с нуля эйчар-отдел, заложены основы корпоративного университета, разработаны разнообразные обучающие программы, система грейдирования, процент закрытия вакансий самый высокий в отрасли…

— Да-да, Александра, — с готовностью кивает босс, видно, радуясь, что так легко проскочил, — я очень ценю твои заслуги… И, конечно, премия тебе обеспечена…

Ну, тебя за язык никто не тянул, босс. А я умею пользоваться диктофоном…

— Я все понимаю, времена тяжелые, — скорбно продолжаю я свой плач Ярославны по потерянным пяти годам жизни… Черт, я даже замуж сходила покороче!

— Да-да… — поддакивает мне босс, а в глазах такое облегчение невыразимое, что мне становится его даже жаль… Чуть-чуть. Где-то в глубине души. Очень, просто очень глубоко.

— Тогда я пойду? — робко спрашиваю я.

— Да, Александра…

— До свидания…

Я выхожу из кабинета, выдыхаю, едва сдерживаюсь, чтоб не плюнуть боссу на дверь.

Тварь такая, надо же!

Сокращение штатов!

А то я не знаю, какое у него сокращение! В штанах у него сокращение!

В кабинете меня встречают пять пар внимательных глаз. Делаю невозмутимое лицо, иду к своему столу, запускаю программу ликвидации данных. А потому что нечего мои личные наработки использовать без дополнительной оплаты! Пусть теперь повертятся с недописанными и недовнедренными грейдами!

— Александра Анатольевна, что-то случилось? — голосок у Анечки в меру участливый и не в меру радостный. А потому что тупая как пробка. Учи ее не учи… Все думает, что если к боссу в штаны залезть, то оно вернее будет…

Я мстительно улыбаюсь, поворачиваюсь к твари, подсидевшей меня, пою мягонько:

— Все хорошо, Анечка… Просто работы много…

Затем отворачиваюсь, ловлю внимательный взгляд Варвары, моей постоянной напарницы по курилке, легко веду бровями на выход.

Она отворачивается, затем встает, берет свою кружку, громко охает, какая она грязная. И выходит.

А я следом.

Варвару нахожу на нашем привычном месте, сидящей у теплой батареи на лестничном пролете.

Мы не курим, но не пользоваться законной возможностью поболтать глупо. Я сама выбивала у босса эти десять минут каждые два часа для персонала, перелопачивая здоровенные исследования о расконцентрации внимания у людей, постоянно работающих за компьютером, повышении работоспособности после смены деятельности и так далее. Больше десяти плюсовых пунктов удалось накидать.

В итоге, кроме обязательного обеденного перерыва, у нас в компании еще четыре официальных перекура по десять минут, когда сотрудники могут отвлечься, попить чай и сцепиться языками на посторонние, не связанные с работой темы.

А еще для сотрудников есть программа бонусов от компании, и оплата проезда, и дмс…

Внезапно такая дикая злоба берет!

Гад какой!

Я так старалась для его компании! Я столько сделала! Да при мне производительность труда повысилась на пятьдесят процентов, а текучка персонала уменьшилась в несколько раз! И это не в офисе, а на точках! Там , где люди чисто физически больше нескольких месяцев не работают, потому что стресс постоянный, и условия труда рабские!

Как можно это все променять на… Анечкины навыки?

— Что? — спрашивает Варвара, — все?

— Да, — киваю я, — Анечка лучше владеет… ртом.

— Тварь, — Варвара стучит кулаком по подоконнику, отворачивается, — теперь работу искать…

— Ты-то тут причем? Ты на первичной документалке сидишь, тебя не тронут…

— Не факт… Да и вообще… Если ты уйдешь, эта ласковая дрянь будет у нас начальством. А я не хочу.

Пожимаю плечами.

Каждый решает за себя…

А если не решает сам человек, то решают за него. Как в моем случае, например, когда босс слишком поверил умелому языку Анечки и быстрому развитию технологий.

Новый робот, идеально подбирающий персонал… Ага, плавали, знаем…

Не спорю, у эйчара много бумажной, чисто рутинной работы. Например, размещение вакансий, отбор резюме по критериям, изучение рынка труда, составление инструкций и прочее, прочее, прочее…

И это занимает очень много времени, да.

Но кроме этого, еще море всего, что никакой искусственный интеллект не осилит!

Например, умение еще по телефонному интервью определить степень адекватности человека. Не по внешним показателям, а именно, подходит ли человек конкретно твоей компании? У всех же свои особенности…

Я, например, четко знаю, кого не приглашу даже на очное собеседование ни за что. А вот искусственный интеллект, верящий всему, что соискатель пишет в резюме, сможет так?

Сможет непосредственно на самом интервью, предварительном, еще без руководителя, в чей отдел подбирается сотрудник, грамотно сформулировать некоторые особенности компании, которые не афишируются на широкую публику, но должны быть доведены до соикателя? Причем так, чтоб он в трудинспекцию не понесся с волосами назад?

Я получаю немало, но я, черт, стою каждой из этих тысяч!

Я за пять лет работы с нуля построила отдел персонала! И корпоративный университет!

Я тут ночевала на работе, вникая во все тонкости процессов компании!

И что, теперь, когда все налажено, все устроено… Меня — на улицу? А вместо меня тандем из искусственного интеллекта и Анечки? Да они даже если в экстазе сольются, не смогут меня заменить! Потому что проводка сгорит нафиг!

— Он как тебя увольняет? — уточняет Варвара.

— Сокращает…

Ловлю крокодилий оскал коллеги, улыбаюсь в ответ.

— Я сама составлю договор… — говорит Варвара.

— Не боишься?

— Нечего бояться. Меня зовут в “Непал”.

— Ого… — “Непал” — крупнейший в нашем городе ритейлер, там полностью белая зарплата и много всяких вкусных “плюшек”.

— Да… Я тут только из-за тебя оставалась. Поиграю напоследок…

Киваю.

Сокращение штатов — тема вкусная. Я могу такую компенсацию выбить, что год буду сидеть на попе ровно и спокойно искать работу, которая меня устроит. Или вообще отдыхать поеду…

Прощаемся в Варварой, выхожу из здания. У меня еще обед не отгулян. Вот как раз и поеду, отмечу скорую свободу.

Машина моя стоит в гордом одиночестве прямо возле здания офиса, потому что на стоянке места не было, вот и пришлось припарковаться практически на тротуаре. Это не совсем правильно, к тому же на крыше сосульки размером с дом, но с утра тут все глухо забито машинами сотрудников. Во тоже, кстати, у меня было в планах: создание корпоративной парковки… Это и бонус при приеме на работу, и вообще отличная вещь… Тварь какая, мой уже бывший босс… Ну ничего, миллион компенсации его немного охладит…

Сажусь за руль, ставлю тачку на прогрев, выдыхаю.

И внезапно пробивает на слезы.

И на злость.

Раздосадованно бью ладонями по рулю.

Ну вот почему так несправедливо, почему? Я же только хорошее всегда… Я так горела, так болела делом! Мне так все нравилось!

И казалось, что босс ценил меня именно как профессионала, уважал… И я его уважала и считала вполне серьезным и мудрым мужиком… А, оказывается, он такой же кобель, как и все…

И искусственный интеллект еще этот…

Черт!

Провалился бы он! Зачем только изобрели эту гадость?

Он же не только на нашу сферу влияет! Сейчас многим плохо будет…

Господи, хоть бы эта дрянь исчезла! Просто испарилась!

Или я попала бы туда, где этой гадости нет и не будет! Где никто про это не слышал и можно спокойно работать! Развиваться! Рассчитывая только на себя! Господи, да я бы горы свернула!

Я бы…

Я не успеваю додумать, что я бы сделала, внезапно оказавшись в мире, где слыхом не слыхивали ни про искусственный, будь он неладен, интеллект, ни про прочие мерзости развитой чрезмерно цивилизации.

Дикий грохот, такой, словно по крыше моей маленькой машинки топает по меньше мере слон, закладывает уши, но я не успеваю испугаться. Просто становится резко больно, а затем уже никак.

Последняя мысль, настойчиво бьющаяся в голове: “Не надо было ставить машину под крышу, сосульки же…”

Глава 2

— Дохлая?

— Не, живая… Вроде…

— Но не наша.

— Не, не наша…

— А чья? Откуда тут?

— Не знаю… Валх смотрел, нет следов вообще. Непонятно, откуда пришла, словно с неба упала.

— Он просто без нюха, Валх твой, вот и все! Не может такого быть, чтоб с неба! Она же не из летучих!

— Не… Явно не из них.

— А может, из них?

— Пахнет по-другому…

— Тебе-то откуда знать? Ты их не видал никогда!

— Видал! Видал!

— Врешь!

— Сам! Сам ты врешь! Врун ты, вот кто!

— Ах ты…

— Да хватит вам! Вон, уже моргает!

Детский голос с легкими командными нотками мгновенно прекращает непонятную возню, которую я слышу, но пока еще не вижу.

Моргаю.

— Давай ее по щекам вдарим! У меня мама так батьку в себя приводила!

— Не надо… — поспешно хриплю я, мучительно пытясь проморгаться и ощущая, как в голове гудит, словно ветер в пустой кастрюле. Противно и протяжно.

— О! — радуется все тот же детский голос, который, судя по всему, тут, в стайке мелких ребятишек, за вожака, — говорит! Эй, ты кто? Откуда тут?

Глаза слезятся, но я усиленно пытаюсь хоть что-то увидеть, кроме яркого не по-зимнему совершенно солнца, бьющего прямо в лицо.

Очень странные ощущения, учитывая, что последнее, что помнится — холодная питерская хмарь и серое мерзкое небо… Ах, да! Еще адский грохот по крыше моей малолитражечки! Осознание прошибает холодом по коже: это же меня, наверно, покалечило! Зимы в Питере непредсказуемые и мерзкие, а снег с крыш падает регулярно, и так же регулярно, каждую проклятую зиму, кого-то этим снегом убивает… Похоже, мне на крышу серьезный такой кусок льда свалился! Пробил машину и по голове долбанул! Да так, что сознание выбило! И теперь я в палате… В больнице.

Но откуда тут дети?

И почему мне так тепло? Слишком тепло как-то… Так не бывает от мягкого одеяла или в нагретой отоплением до жары комнате. Нет, это сродни южным ощущениям, когда лежишь на пляже, а тебя лижет мягкое, нежное солнышко, целует щеки, бледный живот и цыплячьи от постоянного питерского холода бедра…

— Эй! Давай не умирай! — мне прилетает по щеке, причем, ощутимо так, по-взрослому!

Похоже, один из ребятишек решил-таки применить на практике наблюдаемые у матери методы реанимирования.

И, надо сказать, они работают!

Потому что прихожу я в себя мгновенно. Из глаз летят искры, а тело само собой принимает вертикальное положение.

Правда, голова на это отвечает резкой жесткой болью, и я, охнув и выругавшись сквозь зубы, сжимаю виски ладонями.

— А чего это она сказала сейчас? — тут же интересуется любопытный детский голос, и я, придя в себя и осознав, что тут все же дети, поспешно замолкаю.

Конечно, современных школьников мало чем удивишь в плане мата, это, скорее, они меня поучат новым выражениям, но все равно неправильно…

— У нее голова болит, — авторитетно заявляет еще кто-то из детей, — Ты сильно ее приложил, Варуш. Сейчас…

— И ничего не сильно… — смущенно бормочет тот, кто, судя по всему, проводил только что реанимацию моего несчастного организма, — чуток совсем…

А дальше я не слышу ничего, потому что на голову мою ложатся прохладные ладошки, принося с собой невероятный, сладостный покой и облегчение.

Это настолько нереально, что я сначала даже не понимаю, что происходит, просто тупо моргаю, пытаясь вдохнуть и выдохнуть ставший тяжелым воздух.

В глазах проясняется, причем, как-то сразу, резко.

И настолько, что очень четко вижу место, где нахожусь, и людей рядом с собой.

И первое , и второе вызывает оторопь.

Потому что я сижу сейчас на земле, на зеленой травке, а прямо впереди — блещет под ласковым солнцем гладь реки. И ветерок, легкий такой, летний…

Рядом сидят и смотрят на меня, раскрыв рты, детишки, пятеро, все примерно одного возраста, от семи до десяти-одиннадцати лет. И еще крутятся тут же двое серых толстолапых щенят, взволнованно тычущихся влажными носами то в мои ноги, то в спину. Дети одеты очень просто, я бы сказала, бедно. Как-то слишком бедно даже для деревенских. Никаких ярких принтов на футболках, шорт… Да и футболок-то у них нет… Странного, допотопного вида дерюжки, добела выцветшие на солнце… А сами дети — обычные, симпатичные и веселые, замурзанные до невозможности, загорелые и улыбчивые.

Они смотрят на меня с любопытством, не пугаясь, скорее, удивленно.

— Легче? — серьезно спрашивает меня сидящая ближе всех девочка, светленькая, с длинными, небрежно заплетенными в косу волосами. Она мягко касается моего лба, затем убирает ладошку, и я непроизвольно тянусь следом, словно не желая терять блаженную прохладу.

Это она, похоже, помогла мне… Просто прикоснувшись? Погладив по лбу?

Черт… Подумаю об этом после.

Непонятные способности девочки — явно не первостепенный вопрос, на который мне необходимо получить ответ.

— Да, — киваю я, слышу свой хриплый больной голос, кашляю, мучительно и долго.

— Варуш, дай воды ей, — командует та же девочка, шорох, удаляющийся и приближающийся топоток, и через пару минут мне в губы тычется что-то мягкое.

Машинально открываю рот и пью, пью, пью с наслаждением чистую, свежую воду, даже не задумываясь, из чего я ее пью, и откуда тут, у детей в сельской местности, эта вода.

Только спустя какое-то время, когда вода уже заканчивается, понимаю, что принесли мне ее в листе лопуха, большущем, сложенном кульком.

— Спасибо… — голос мой звучит уже куда лучше, да и мозги понемногу начинают работать, подкидывая вопросы, на которые пока что нет ответов.

— Где я? Больница рядом?

— Чего? — дети, как по команде, открывают рты, становясь похожими на забавных галчат. Их серые питомцы тоже садятся на пушистые задики и смотрят на меня, словно копируя своих хозяев.

У одного из песиков оба ушка, мохнатые сверх меры, смешно насторожены, а носик взволнованно подрагивает. Почему-то это невероятно умиляет.

Никогда не любила животных, я — истинно городской житель, но щенята и в самом деле забавные… И порода какая-то необычная… Серые, с мордашками квадратненькими. И лапки такие большие…

Ловлю себя на том, что, вместо выяснения ситуации, в которой оказалась, изучаю непонятно зачем чужих щенят, с досадой даю себе мысленную пощечину.

Не о том думаешь, Сашка!

Ты непонятно где, непонятно, в каком состоянии, не помнишь, как тут оказалась, не знаешь, как будешь выбираться. Вообще не время отвлекаться на щенят!

— Дети, — решаю я, наконец, брать быка за рога, — подскажите, где я сейчас нахожусь? Я… Судя по всему, мне по голове сильно ударило, и я не помню ничего…

Ребятишки переглядываются, а затем девочка с волшебными прохладными ладошками, так облегчившими мне страдания, спокойно отвечает:

— Ты возле нашей деревни. Семейкино.

Название деревни мне ровным счетом ни о чем не говорит, потому продолжаю расспрашивать:

— А больница тут далеко?

Мысль, что я просто все это время была не в себе и вот в таком, невсебяшном состоянии и ушла из больницы, и оказалась здесь, спасительна и логична, чего уж там.

В конце концов, если меня сильно приложило по голове, то вполне вероятна кома, временная потеря памяти и даже личности… Я могла пролежать какое-то время в больнице… Может, и до лета, почему нет… И вот летом очнулась, встала, словно лунатик, и пошла… Куда-то. И вышла сюда.

Невероятно, но допустимо… С натяжечкой.

Думать о том, что меня сюда кто-то мог привезти и бросить, жутко. Морозом по коже прямо отдает… Ведь, если это так, то что со мной делали, пока была не в себе?

Вздрагиваю, поспешно оглядываю себя, провожу руками по телу, словно пытаясь нащупать возможные травмы и прочее. Ничего не нахожу, к счастью. И по ощущениям, во мне ничего не убыло и не прибыло. Понятно, что точнее я это выясню, когда до зеркала доберусь, до цивилизации, но пока что никаких прямо очень уж тревожащих фактов нет. С легкой оторопью осознаю, что одета я так же, как в тот день, когда меня уволил гад Аркадий Викторович, то есть, в серое длинное пальто, под которым такой же серый строгий офисный костюм. Ошалело смотрю на свои ноги в удобных зимних кроссовках. Это что такое вообще? Почему я в этом? Если из больницы ушла?..

Значит, не из больницы?

Но…

— Больница — это что? — спрашивает девочка, и я только рот открываю в удивлении. Она не знает, что такое больница?

Моргаю, перевожу взгляд с одного ребенка на другого, затем почему-то на реку, и выше… И замираю, ощущая, как по спине начинает течь холодный пот.

— Два.

В горле пересыхает от ужаса, такого внезапного, такого острого, что говорить не получается, только хрипеть.

— Чего два? — удивляется кто-то из детей.

Вместо ответа показываю на горизонт, где уже вовсю играет закат.

— Два. Солнца. Два.

Дети послушно смотрят туда же, пожимают плечами, словно никого из них не изумляет то, что на небе сейчас вместо одного яркого солнечного диска, их два. Один — словно чуть ближе, мельче, а второй — темной громадой позади первого. И нет, это не визуальный обман. Их реально два. Солнца.

Поворачиваюсь опять к детям и внезапно вижу, как один из щенят принимается сжиматься в комочек, скалиться, тихонько порыкивая и странно выгибаясь в холке. Причем, никто из ребятишек на это особо не обращает внимания, только та девочка, что помогла мне унять головную боль, с легкой досадой косится на щенка и закатывает со вздохом глаза:

— Маюн… Ох, Горра… Когда ты уже научишься…

А я, холодея до онемелых пальцев, наблюдаю, как шерсть, только что топорщившаяся дыбом на холке, словно впитывается в дрожащее тельце щенка, как розовеет кожа и сползают с макушки мохнатые ушки, становясь вполне обычными, человеческими… И буквально через пару секунд на месте щенка сидит голенький мальчишка лет пяти-шести, моргает и улыбается мне проказливо и щербато.

Молча, не в силах выдавить из себя ни слова, перевожу взгляд на девочку, а та только пожимает плечами:

— Он пока не умеет долго удерживать зверя…

За горизонт падает двойное солнце, и синхронно с ним я валюсь на землю, принимая накрывшую сознание темноту с облегчением и даже радостью.

Очень уж яркие кошмары в коматозном забытьи, чересчур реальные…

Глава 3

— Ну, удачи тебе, Сандрина, — старый Марх вздыхает, похлопывает по плечу, вполне по-отечески, — пусть на тебя Горра посмотрит благосклонно.

Я уже в курсе, что это — одно из самых лучших пожеланий удачи, принятых здесь, в этом мире, а потому только киваю благодарно, обнимаю старого волка, так бескорыстно и по-доброму приютившего меня пару месяцев назад, вздыхаю…

И сажусь в повозку к его сыну, Верруху, отцу той самой девчонки, с волшебными руками и светлой пушистой косичкой, что когда-то избавила меня от головной боли.

Девчонку зовут Маррина, а ее неугомонного братишку, из-за которого я в первые же минуты своего пребывания в этом мире позорно вырубилась в обморок, Маюн.

И да, они оба — волки. Волчата, вернее. Оборотни, как бы это дико не звучало.

И их отец, и мать тоже. И дед, старый Марх.

И вообще, все население деревни с таким земным, таким понятным названием Семейкино, тоже волки. Это невероятно, но, черт возьми, факт. Тот самый факт, который приходится принимать, как данность.

Ну, или я не в себе, что тоже вполне возможно. Вариант, где я валяюсь в коме, пришибленная здоровенным, по-питерски коварным куском льда, свалившимся на мою машину, тоже имеет все шансы на существование. Лежу на больничной койке и ловлю цветные реалистичные глюки про другой мир и волков-оборотней в нем.

А еще я могу тупо быть мертвой. И место, в котором сейчас нахожусь — своеобразный загробный мир. А почему бы и нет?

В конце концов, оттуда никто не возвращался и точно не рассказывал, что именно находится на том конце туннеля…

За эти два месяца, пока жила в деревне, автоматически принимая бескорыстную помощь от жителей, глупо хлопая ресницами в ответ на любопытные вопросы о своем происхождении, одежде и прочем, какие только мысли в голову не приходили. Все перебрала, вот клянусь.

Неоднократно ходила на берег той самой реки, возле которой меня нашли местные ребятишки, пытаясь хоть что-то отыскать в своей совершенно пустой голове. Осколки воспоминаний, например… И ничего не находя. Вообще ничего. Пустота, провал, прямо с того мгновения, когда услышала страшный скрежет льда по крыше, и до своего пробуждения на берегу под возбужденный гомон ребятишек…

Я знаю, что такой выверт сознания вполне возможен. Одна подруга, когда-то давно попавшая в жуткую аварию, основательно переломавшую ее, признавалась, что самого момента аварии не запомнила. Только то, как вильнула машина, испуганный мат водителя… И все. Дальше уже больничная палата. Мозг милостиво выкинул из памяти то, как она летела в железной банке с обрыва, переворачиваясь вместе с ней несколько раз…

Может, и со мной такое же? Кто его знает… В любом случае, до истины я, наверно, так никогда и не докопаюсь. Да и смысла нет. Я здесь, этого пока не изменить.

Остается что? Только принять реальность такой, какая она есть. Даже если это загробный мир. Я же не смогу с этим ничего поделать? Не смогу… Значит, надо продолжать жить. Ведь, несмотря на непонятки с попаданием сюда, жить-то хочется. И хочется жить хорошо…

И не в деревне, кстати, которая мне, несмотря на доброту и простоту местных, спокойно принявших меня и даже придумавших какую-то свою, вполне стройную теорию моего появления на берегу их речки, теорию, которую я не разрушала, потому как смысла не было… Так вот, эта деревня за два месяца опостылеть успела до невозможности. Ну вот не деревенский я житель, вообще ни разу!

Ритм жизни, с ранними побудками, бесконечной работой по дому, простыми развлечениями, отсутствием элементарных удобств, вообще не радовал. Нет, если бы выбора не было у меня, то, естественно, пришлось бы приспособиться.

Но в том-то и дело, что выбор имелся…

Мир, в котором я оказалась, был огромным и разнообразным. Даже имея ту скромную информацию, которой меня снабдили местные, я смогла сделать выводы по крайней мере об общем его строении. И существах, его населяющих.

И понять, насколько мне повезло. Прямо по нескольким основным пунктам повезло.

4.01

Во-первых, тут говорят на понятном мне языке. Причем, отлично осознавая, что язык этот — не русский, я его понимаю, могу на нем читать и писать, и как-то его в своей голове трансформирую в привычные образы.

Во-вторых, несмотря на то, что оборотни — это сказки и дичь полнейшая, но я про них, благодаря популярным фильмам и книгам, хотя бы что-то знаю, и не все из того, что я видела и о чем читала в своем мире, оказалось полнейшей ерундой. Конечно, это лишний раз свидетельствует в пользу того, что я все-таки не в другом мире, а в коме сейчас, на больничной койке, а в голове моей — дикая мешанина из привычных образов и фантазий… Но об этом я предпочитаю не думать, а реагировать на ситуацию здраво.

Мой бывший, кстати, именно эту черту моего характера терпеть не мог, говорил, что я — слишком приземленная и нелюбопытная. И не умею мечтать, фантазировать и по-всякому радоваться жизни. А вот он, да, он умеет… Особенно радоваться, да. С размахом и во всю ширину души… Интересно, как он там? Хоть немного переживал обо мне?

Так, стоп, Александра, или, как тебя переиначили на местный лад, Сандрина. Твои переживания относятся к категории нереальных и ненужных. Неважно, как он там. Точно так же неважно, как там мой бывший босс, проклятая умелица работать через рот Анечка и прочие мои коллеги, большинство из которых я когда-то принимала на работу. Общения с Варварой только чуть жаль, но уверена, что у нее все будет хорошо на новом месте.

А у меня все должно быть хорошо здесь. На моем новом месте.

В деревне, где я очутилась, примерно триста жителей, вполне себе такой поселочек, не городского типа, но около того. И живут тут волки. И в соседней деревне волки. И во всех деревнях в округе — тоже волки.

Потому что волки в этом мире живут именно так, общинами. Наверно, это исторически так получается, потому что в моем мире волки живут стаями, большими или не особенно большими, традиционно объединяясь в голодные годы, чтоб найти себе пропитание.

Здесь же это вышло на новый уровень. Семьи у волков традиционные, с множеством ребятишек, деревней управляет вожак. Не альфа, они тут даже слов таких не знают, похоже. Просто самый опытный волк. Или самая опытная волчица, что, оказывается, не редкость.

Кроме оборотней-волков, в этом мире есть еще медведи, лисы, на севере — белые медведи. На юге — львы, тоже живущие большими семьями. На востоке — гордые одиночки-тигры. На западе — густонаселенные территории, где всякой твари по паре. Там, в городах, царит строгая иерархия и очень серьезное законодательство, потому что звериные натуры надо сдерживать.

А еще в этом мире есть такие, как я. Люди.

И именно это стало для меня самым важным во всей полученной информации. У людей нет своих поселений, по уверениям того же Марха, живут они везде, умеют приспосабливаться под любые обстоятельства.

И мне теперь необходимо найти таких же, как и я, потому что волки — очень гостеприимые и душевные, но имеются тут некоторые побочные явления…

— Уезжаешь, значит… — раздается позади тяжелый голос, и я обреченно выдыхаю.

Кстати, о побочных явлениях…

Глава 4

Поворачиваюсь, смотрю в темные глаза младшего сына Марха, Герруна, которого я за эти два месяца успела перекрестить в четкого парнишку Геру. Он младше меня лет на пять точно, хотя чисто внешне и не скажешь — парни-оборотни все выглядят серьезно и взросло. И ведут себя так же.

Гере я нравлюсь, он этого с самой первой встречи не скрывал… И послужил, кстати, еще одной причиной моего спешного отъезда из Семейкино.

Потому что, если в самом начале все еще было более-менее легко, да и я, занятая попытками правильно осознать себя в новой реальности, не особенно обращала внимание на постоянное Герино присутствие рядом, его взгляды, тяжелеющие с каждым днем все больше и больше, якобы случайные, абсолютно не случайные касания и прочее, то последнюю неделю как-то стало чересчур…

Гера, до этого спокойно себе живший в большом мужском доме, где селились все неженатые деревенские парни после достижения совершеннолетия и до появления у них пары, вернулся обратно в родительский дом, постоянно маячил за моей спиной, стоило показать нос наружу, за пределы двора Марха, и пару раз устроил показательные выступления на тему: “Это моя девочка, и я ее танцую”.

Мое мнение по этому вопросу как-то не принималось во внимание, хотя я, уяснив, наконец, причины такого Гериного поведения, очень четко, в своей манере, разложила ему по полочкам, почему “нет”. Верней, мне казалось, что разложила. А вот Гера хмыкнул и пробурчал что-то о следующем полнолунии, и чтоб со двора не вздумала выходить. Он сам придет.

Вот тут-то меня и посетило озарение, что, если не потороплюсь, то в следующее полнолуние, когда молодняк выходит на охоту за приглянувшейся парой, я могу и не успеть спрятаться…

Волки — парни серьезные, конечно, больше в спутницы своих выбирают, но и людей тоже любят. В Семейкино таких смешанных пар нет, а вот в соседнем селе есть. Там девушка влюбилась в волка, они поженились, и сейчас она живет с ним, рожает каждый год волчат, потому что от брака волка и человеческой женщины рождаются в основном именно волки-оборотни, наверно, ген слишком доминантный… И, вероятно, она даже счастлива, эта женщина.

А вот я не горю желанием оставаться в деревне и рожать каждый год волчат своему суровому мужу-оборотню.

Нет, Гера, объективно, хорош. Они вообще все тут хороши, мускулистые, высокие, хищные. Заглядение, а не парни. Но в моей жизни уже был вот такой, мускулистый, высокий и даже чуть-чуть хищный… Как-то не пошло у нас.

И тут тоже не пойдет.

Не нравится мне так, по-животному, не хочу больше.

Вот только все мои попытки объяснить свою позицию Гере разбились о его тяжелый жаркий взгляд и хищную усмешку уверенного в себе и своем превосходстве над самкой самца.

Я посмотрела на это дело, поняла, что будут проблемы… А зачем мне проблемы?

— Уезжаю, — коротко и довольно холодно отвечаю я, — прощай, Гера.

Волк ничего не отвечает, смотрит на меня, стискивает зубы, а зрачки начинают отливать звериным потусторонним светом.

И это среди бела дня!

Так и оборота дождусь незапланированного!

Вон, уже уши начали вытягиваться! Черт!

Смотрю на Марха с немой просьбой о поддержке, и тот, осознав, что сейчас может быть, увесисто шлепает Геру по лохматому затылку:

— А ну, не дури! Позорится еще тут! Соседи смотрят!

— Плевать… — сквозь зубы цедит Гера, не отрывая от меня волчьего взгляда, и я думаю обреченно, что уехать будет сложнее, чем планировалось…

— Тебе плевать, — неожиданно низким рокочущим голосом рычит Марх, и оба его сына тут же, словно по команде, оступают назад и, клянусь, уши прижимают к голове! Словно щенята перед серьезным, жестким вожаком! Я, замерев от восторга, смотрю на это все, понимая, что за два месяца жизни здесь впервые нечто подобное наблюдаю. И ловлю себя на том, что, несмотря на все увиденное и осознанное, все же до конца не могла поверить в то, что окружающие меня люди — не люди в полном смысле этого слова. Что внутри каждого сидит зверь. И что отношения у них в семьях и в обществе складываются отчасти не как у людей, а именно, как у животных, в стае. И вот сейчас, когда Марх на чисто физическом уровне показал свою власть над сыновьями, заставив их отступить без каких-либо возражений и сомнений, я отчетливо понимаю, насколько мы все же разные.

И еще: насколько я правильное решение приняла, наладившись вовремя отсюда уехать.

Не знаю, что было бы после полнолуния, но вот почему-то кажется, что если б Гере удалось добиться своего, то он по каким-то их законам был бы вправе забрать меня себе. И я бы не смогла ничего сделать. Разве что огородами отсюда убежать, без планов на будущее, возможности хорошо устроиться в этом мире. Преступницей бы убегала, нелегалкой. И не важно, что я думаю по-другому, и что в моем мире разовые отношения с мужчиной — это не повод на всю жизнь долго и счастливо…

Я не в своем мире. И, на самом деле, законов его не знаю…

Особенно местных, деревенских…

Да даже в моем мире между нравами города и деревни иногда пропасть огромная! А уж тут…

Нет-нет, очень вовремя я все, прямо как чувствовала…

— Не смог девку завлечь, сам виноват, — между тем, Марх прекращает давить на сыновей, распространяя вокруг себя волны удушающей властности доминантного самца, — и нечего тут меня позорить своей несдержанностью! Среди бела дня перекидываться, срам! Ты бы еще залез на нее прямо тут, на глазах соседей!

С каждым словом Гера становится все мрачней, челюсти сжимает все крепче, и я решаю не досматривать сцену.

— Марх, спасибо за все! — торопливо лезу обниматься, и старый волк тут же сменяет гнев на милость, обнимает меня, поглаживает по спине отечески, бормочет:

— Егоза ты… А то оставайся… Герка — хороший парень…

— Нет, спасибо, не могу я… — отказываюсь я, — и ему будет со мной плохо…

— Не знаете вы, бабы, сами, чего хотите… — вздыхает Марх, — ладно, письмецо мое не потеряй…

— Ни за что, — отвечаю я, — спасибо за помощь!

— Приезжай, если не заладится…

— Конечно…

Естественно, я никогда сюда не приеду, хотя и жаль безумно. За эти два месяца я успела полюбить добрых и бескорыстных жителей Семейкино, подружилась со многими из них, на удивление легко принявших человеческую девушку, появившуюся из ниоткуда, ничего про себя не помнящую и не знающую обычаев этого мира.

Избегаю смотреть на насупленного Геру, сажусь в повозку, и флегматичный Веррух щелкает поводом, пуская смирную лошадь мелкой трусцой.

От резко тронувшейся повозки меня заваливает на бок, на мягкий тюк с моими немудреными вещами: парой юбок, бельем, спрятанными на самом дне строгим костюмом и теплыми ботиночками, в которых я и прибыла в этот мир. Длинное пальто я подарила жене Марха, Винаре, очень уж ей понравилась тонкая, но прочная серая ткань и необычный строгий крой.

Она же, а еще ее невестка, жена Верруха, поделились со мной некоторыми своими вещами, так что теперь я вообще ничем не отличаюсь от обычной жительницы деревни Семейкино. Длинная юбка, жакет, легкие ботиночки, платок на голове…

В городе, конечно, нужно будет озаботиться нормальным гардеробом, мой строгий костюм из другого мира не подойдет, слишком он вызывающий, юбка короткая и обтягивающая излишне, а пиджак чересчур открытый… Учитывая, что под него только топ надевался, тонкий, без рукавов, понятно, что вид мой для этого мира был скандальным. И, попади я в какое-то другое место, наверно, вопросов бы в разы больше задавалось. А тут на руку сыграло то, что я была в длинном пальто, когда пришла в деревню, а разделась только в присутствии женщин, ахнувших от подобного разврата и спешно принявшихся вносить в мою внешность приличные черты.

Лошадка выравнивает ход, и я более-менее нормально устраиваюсь. Трясет, конечно, но уже не до тошноты.

Веррух довезет меня до следующей деревни, где останавливаются дилижансы, и уже оттуда я поеду в ближайший город, один из самых крупных в этом государстве оборотней, Абазар.

Именно там живет молочный брат Марха, один из патриархов волчьей диаспоры в городе, Оррих-ан. Ан — это уважительное обращение к старшему по возрасту и положению среди волков. В деревне так величают только Марха и его брата, главу местного клана. Так что мне повезло снова: попасть к серьезным и уважаемым членам клана.

И получить от них, можно сказать, билет в светлое будущее.

Ну, или, если быть точнее, письмо.