Глава 5

Он выходит из здания, я сразу следом за ним.

— Руслан! — окликаю я его.

Сердце отчаянно колотится в груди. И в ногах какая-то слабость…

Прохладный ветер приятно обдувает лицо. Чувствуется запах листвы из ближайшего парка.

Руслан оборачивается, приспускает солнечные очки, хмуро смотрит на меня поверх них. Подхожу ближе. Заламывая пальцы, останавливаюсь. Порыв ветра доносит до меня мягкий и очень приятный запах дорогого мужского парфюма. Аромат новый… незнакомый мне…

— Привет… — нервно куснув губу, говорю я.

— Привет, — сухо отвечает он.

Голос напряжённый, и сама поза в которой застыл Руслан — поза человека, который не намерен долго стоять. Я ему не особенно интересна…

— Мы можем поговорить? — я умоляюще смотрю на него.

— О чём? — ещё больше хмурится он. — Я спешу.

— Прошу тебя. Я не займу много времени…. Пять минут…

Он вздыхает, поднимает согнутую руку, бросает взгляд на наручные часы:

— Окей. Пять минут. Здесь?

Пожимаю плечами:

— Где тебе удобно.

Он кивает в сторону:

— Пойдём в машине поговорим.

— Хорошо.

Я уже рада и преисполнена благодарности, что он меня не послал. По крайней мере, хоть смогу рассказать ему о том, что произошло с мамой…

При подходе к своему чёрному "Бентли Континенталь", он деловито снимает брелком блок с дверей, обходит машину, открывает дверь и закидывает на заднее сиденье портфель. Затем садится за руль. На этот раз никакой галантности — дверь передо мной никто не открывает. Открываю сама и сажусь рядом. Руслан смотрит вперёд, перед собой. На скулах играют желваки.

— Я тебя слушаю.

Держу руки на коленях. Набираю воздуха в грудь. Тело бьёт мелкая нервная дрожь. Трудно начать.

— За то время, что мы не виделись, у меня в семье произошла страшная ситуация… — говорю сбивчиво, хотя очень стараюсь изложить всё хотя бы внешне спокойно. — Маме стало плохо с сердцем, её увезли на скорой. Она лежит в больнице сейчас. Врачи сказали, что необходимо провести операцию по замене сердечного клапана. Могут сделать это в Москве, есть хорошие специалисты. Но даже с учётом страховки операция требует денег. Три миллиона рублей. У меня с собой все бумаги есть, я могу показать… — суетливо лезу в сумочку, но он жестом поднятой ладони останавливает меня, и поэтому я снова поворачиваюсь к нему и торопливо продолжаю: — Врачи сказали, что медлить нельзя. Спустя неделю-две может быть уже поздно. Мама сейчас лежит под капельницей, под наблюдением врачей. Я пыталась найти денег, занимала, организовала сбор средств в Интернете, размещала объявления в соцсетях. То, что я собрала — это очень-очень мало, — я едва не плачу, в горле ком, — и я понимаю, что так никак не соберу нужную сумму даже в течение месяца или даже двух. Ты можешь мне одолжить денег? Хотя бы половину этой суммы. Я отработаю. Обязательно отработаю! И обязательно тебе всё отдам!

Он отворачивается к окну. Молчит.

Дрожа, в дичайшем каком-то напряжении, жду его ответа…

— Прости, что я тогда плюнула в тебя… — в каком-то отчаянии, едва не захлёбываясь словами, тихо восклицаю я. — Я очень… Я тогда… Просто мне было очень плохо… Я не со зла, Руслан… Просто на эмоциях… Я другого ждала от тебя… Мне было очень обидно и больно и я….

— У меня нет сейчас свободных денег, — холодно говорит он. — И для тебя в этом офисе работы уже нет. Алла нашла нового секретаря. Маша со вчерашнего дня её обучает. А ты уволена. Соответствующая запись в трудовой книжке уже есть, все документы подписаны.

— Я понимаю… Но я могу устроиться в другую компанию, и отдавать тебе деньги частями… С зарплаты…

— У тебя съёмная квартира и два иждивенца, — он поворачивается ко мне и смотрит в глаза. — С чего ты будешь отдавать?

Снова кусаю губу. До боли. Во рту появляется металлический привкус крови. Пальцы дрожат, я нервно заламываю их, чувствуя, что и здесь делаю себя больно, но меня уже просто трясёт.

Взгляд синих глаз Руслана усталый и равнодушный. Никакого сочувствия. Только лёд.

Окна закрыты, в салоне тишина, и нет ветра. Я ярко ощущаю тёплый аромат его горьковато-сладкой туалетной воды. Очень мужской аромат…

— Я… — едва не давлюсь собственными словами. — Я… буду зарабатывать больше… Я могу очень скромно жить… И потом, я могу подрабатывать…

Он качает головой.

— Детский сад. Сколько ты сможешь отдавать в месяц? Десять тысяч рублей? За год это — сто двадцать тысяч. Полтора миллиона ты мне так и за десять лет не отдашь.

Полтора миллиона мне и не хватит даже… Хотя бы два…

— Я правильно понимаю, что аборт ты не делала?

— Да… Я хотела бы сохранить ребёнка… Я хочу стать мамой…

Он медленно вздыхает.

— И на что ты собираешься его кормить?

— На часть зарплаты… — лепечу я. — И я… И мне дадут материнский капитал… — последние слова произношу дрогнувшим шёпотом.

Он горько усмехается:

— Какой же ты ещё ребёнок…. Несмотря на возраст. Пора бы повзрослеть, Наташ.

Кусаю губу. Во рту кровь.

— Кем ты хочешь устроиться?

— Эйчаром или секретарём… — тихо говорю я, глядя на свои голые острые коленки. Против моей воли на бедро капает слеза.

— Ты будешь зарабатывать максимум шестьдесят тысяч. Ни опыта у тебя толком, ничего. Это эйчаром. Секретарём — может чуть больше, но только если отношения будут выходить за рамки рабочих. Спустя месяца три-четыре у тебя станет виден живот. Будешь снимать зимой верхнюю одежду и это заметят. Спустя ещё пару месяцев — заметят все. Затем декрет. При хорошем раскладе можешь расчитывать тысяч на двадцать в месяц. Материнский капитал — разовая выплата и её нельзя обналичивать. Способы есть, но это уже серые схемы. У тебя мелкая сестра, которая пока не зарабатывает и мама будет после операции, за которой нужен будет уход.

— Потом брат из армии вернётся… — роняя слёзы, шепчу я.

— И устроится куда-нибудь грузчиком. А может, если поучится немножко — автослесарем. Это при хорошем раскладе. А квартира съёмная. Вы там все вместе будете жить?

— Да, наверное…

— То, что ты говоришь — так себе бизнес-план. Под такие проекты только дурак деньги даст. Я похож на дурака?

— Нет, — качаю головой я.

Слузы падают и падают на ноги. Из носа тоже течёт и я тихонько шмыгаю им. Тихонько, чтобы не раздражать. Не хочется, чтобы он подумал, что я стараюсь его разжалобить слезами. Просто они… сами собой льются…

— Ну и нахрена, скажи, мне тебе такие деньги одалживать? Чтобы ты мне в лицо харкала? При том, что вокруг камеры наблюдения? Истерики закатывала? И деньги стопудов не отдала? Да меня ещё и виноватым потом сделаешь. Ах, какой, блядь, жестокосердный… Ребёночка не хочет… Ах, какой подлец, женатым оказался! Подарки мои, что я тебе от чистого сердца дарил, по сути швырнула мне обратно. Гордыню свою немерянную продемонстрировала. Окей, гуд, я утёрся. Ушёл с головой в работу, чтобы просто о тебе не думать. Хвостом крутанула, свалила в туман. И похуй на работу. У меня звонков куча и две бабы истеричных в секретарях. Которые как хотят, так и работают. Расстроилась — уволилась. А чё такого? А посрать на сотни людей, которые пашут на эту компанию! Деловой подход, хуле. Ладно, сам дурак. Это понятно. Но вот, блядь, теперь ты приходишь ко мне, и говоришь: "А дай мне три ляма. Мне срочно надо. Я тебе типа отдам.". После того, как мне в лицо харкнула, когда я тебя, истеричку, у лифтов догнал. Ты меня за кого держишь, а? Я тебе кто — мальчик на побегушках, что ли?! Устраивает тебя, то, что я говорю, ты можешь говорить спокойно, а как не устраивает, так только истерики и хлопанье дверьми? Плевки в харю?! Ну, надо же, я вот такой подлец, с баблом оказался! Так значит можно послать меня на хер, а потом прийти и сказать — "А дай мне денег, мне надо!" Да?! Так?!

В его мимике боль. А я не знаю, что сказать… Слёзы текут по щекам, я изо всех сил стараюсь не разреветься.

— Руслан, — я давлюсь слезами, — я бы ни за что не пришла… Мне просто идти некуда… Мне не дают кредиты в банках! Я не знаю, что делать! У меня мама умереть может…. Понимаешь?!

— Понимаю, — взяв себя в руки, холодно говорит он. — Намного лучше понимаю, чем ты думаешь. Я свою мать уже похоронил. Да и сам при смерти был подростком. И шрам на груди — не просто так там появился. И чтоб ты знала, у меня тоже было нищее детство. И все эти деньги я сделал умом, трудом и характером. А ты меня, мужчину, который сам себя сделал, держишь за какого-то чмошного лоха, которого можно разводить на бабло, блядь, потом харкать в лицо, как какому-нибудь куколду чмошному, а затем приходить и, как ни в чём не бывало, просить три ляма. Типа в долг, блядь.

Обхватив лицо руками, склоняюсь к коленям и реву.

— Нет, — слёзы душат, скулю и подвываю от обиды и боли, как избитая собака, — Нет… — дышать трудно, слова даются с трудом, — Я так не думаю… Я не отношусь к тебе так… Это неправда… — реву, — Это неправда…

— К сожалению, правда, — горько произносит он. — Ты ни за что не пришла бы ко мне, не был бы я богат. Даже просто, чтобы извиниться за плевок в лицо мужчине, который не желал тебе зла. И который заботился о тебе. Тебя не устроило то, как я отреагировал на твою беременность, и ты даже слушать меня не стала. А вернулась ты только потому, что у меня есть деньги. Так вот, свободных денег в таком объёме у меня нет. И вакансий для тебя — тоже.

Его слова оглушают меня. Я захожусь в тихих рыданиях, потому что понимаю, что это всё… Конец.

— Я прошу тебя… — в каком-то отчаянии я заставляю себя взглянуть ему в глаза. — Пожалуйста… Помоги мне…

Он снова отворачивается к окну. Наверное, ему неприятно на меня смотреть.

Опускает стекло, достаёт из кармана пиджака сигарилу из пачки, хмуро прикуривает. Выпускает в окно дым.

— Окей, — говорит он, и я не верю своим ушам. — Я дам тебе три миллиона. Не в долг. Но на моих условиях.

— Хорошо, — распахнув глаза, благодарно киваю я.

Он качает головой.

— Не торопись. Не факт, что они тебя устроят.

Он делает небольшую паузу, собирается с мыслями. Замираю в напряжённом ожидании.

— Значит так. Вот мои условия. Первое: ты остаёшься в моём подчинении. Может позже я найду тебе работу, но сейчас я говорю не об этом. А о том, что ты живёшь там, где я сказал и ведёшь себя так, как я сказал. Прихожу с работы — встречаешь меня у порога, встаёшь на колени, рассстёгиваешь ширинку и принимаешься сосать мой член. Сам принцип такой. Чтобы я ассоциировал свои приезды к тебе, как что-то приятное, а ты не смела больше закатывать мне такие истерики.

Понуро слушаю то, что он мне говорит…

— Второе. Я всегда в курсе, где ты. Отслеживаю твои перемещения. Не дай Бог я тебя с каким-нибудь мужиком увижу. Выходишь из дома — докладываешь смской. Закончилась моё демократичное отношение. Ты делаешь ровно то, что я сказал. Чтобы понимала, что перед тобой — мужчина, которого ты должна научиться уважать. Несмотря на свои представления об отношениях и истерики. Мне продолжать или ты уже сейчас выйдешь из машины? Если второе — скатертью дорога.

Его голос низкий и жёсткий. В нём нет никакой нежности. И тон холодный и безапеляционный. И смотрит он перед собой, а не на меня.

— Продолжать… — тихо отвечаю я.

— Третье. Я не поднимаю руку на женщин. Считаю это отвратительным. Но если ты ещё раз плюнешь мне в лицо, или попробуешь как-то иначе меня оскорбить действием — я тебе врежу. И ты вылетишь из квартиры, как миленькая. И вот тогда я подниму вопрос о том, сколько бабла ты мне должна. Ясно, нет?

— Ясно…

— Четвёртое. Никаких подарков в ближайшее время ты не получишь. Подарки будешь заслуживать. Женской лаской. Будешь вести себя, как моя нежная и страстная женщина — я об этом подумаю снова. Будешь холодной — останешься на крохотном пайке. Только на самое необходимое. Тем самым научишь ценить искренние подарки мужчины и не позволишь себе больше вот так швырять их назад. Возражения?

— Нет… — часто моргаю, пытаюсь понять, до чего он дойдёт в этих условиях.

— Пятое. Так или иначе, я займусь твоей карьерой. Чтобы ты могла в случае чего, отработать бабки. Ещё раз — я даю тебе их не в долг, но я готов к твоим новым выходкам. И на всякий случай — перестраховываюсь. Так что будешь учиться и отчитываться мне о том, что ты сделала за день. Каждый день будешь пахать. В том числе над тем, чтобы я питался не в ресторанах, когда приезжал к тебе, а той едой, которую ты будешь готовить. Попробуешь меня травануть — утащу в суд. И никакой жалости не будет.

— Руслан, что ты такое говоришь? — прижав ладонь к груди, в ужасе спрашиваю я.

— То, что слышишь, — жёстко отвечает он. — Я тебе доверял. И полагал, что ты способна к конструктиву. Так вот, теперь моё доверие ты будешь заслуживать. С нуля.

— Я поняла… Хорошо…

— Шестое. Если я хочу секса — ты готова к сексу. Как нормальная женщина, которая принадлежит мужчине. Можешь считать это абъюзом, мне теперь насрать. Ждёшь меня чистой, красиво одетой и мокрой. Приезжаю — отдаёшься. Спать с тобой оставаться я не буду. Первое время точно. Потом посмотрим. Это ясно?

— Да… — шёпотом отвечаю я.

Слёзы текут по щекам.

— Седьмое. Квартиру, в которой живут твои мама и сестра, я оплачиваю каждый квартал вперёд. Взбрыкнёшь — встанешь перед вопросом поиска работы и решения этой проблемы самостоятельно.

— Хорошо…

— Восьмое. До тех пор, пока я снова не начну тебя уважать — даже не заикайся о чувствах. Услышу что-нибудь про любовь — пойдёшь лесом. Сразу. Я на хую вертел такую любовь, где женщина позволяет себе так вести себя с мужчиной. Девятое. Если врачи одобрят аборт — ты его сделаешь. Потому что я так сказал. В клинику поедем завтра. И я этот вопрос с тобой теперь обсуждать не собираюсь. Я полагал, что решение о ребёнке должны принимать двое. Оба родителя. В результате конструктивного диалога. Ты дала мне понять, что ты чихать хотела на то, что я думаю. И почему я сказал так, как я сказал — тебя не интересовало. Окей, гуд. Теперь решения подобного рода буду принимать я. И единолично. Консультируясь только с врачами. Попробуй только заикнуться в попытке мне перечить. До того, как мы съездим в клинику, денег ты не получишь. Мне совершенно не улыбается выплачивать восемнадцать лет алименты истеричной бабе, которая позволяет себе харкать мне в лицо, а потом убегать от меня, бросая работу, на которую я её устроил. У меня прозрачный доход и алименты будут серьёзной ежемесячной тратой — и я не намерен вешать на себя это ярмо. И десятое. Подпишешь со мной контракт. На год. Вот на этих самых условиях. Мой юрист подготовит его к завтрашнему дню. Нарушишь перечисленные пункты — отведу в суд и вопрос тогда встанет о том, как ты мне будешь возвращать эти бабки. Не нарушишь — спустя год можешь катиться на все четыре стороны. И ничего мне не будешь должна. А теперь выметайся из машины и думай. Завтра в три часа ровно ты стоишь здесь и ждёшь меня. В три часа тебя здесь не будет, — значит твой ответ — "Нет". И тогда решай проблему без меня. Встанет вопрос об алиментах — я решу эту проблему так, что тебе не понравится. Крупных денег ты по-любому не увидишь. Всё поняла?

— Да, — сглотнув, отвечаю я.

— Всё, иди. У меня дел полно.

В каком-то тумане открываю дверь и выхожу на стоянку. Руслан тут же заводит машину и спустя несколько секунд она выезжает с площадки на дорогу и уносится прочь, оставляя меня зарёванную и потерянную стоять у здания высокого бизнес-центра.