Глава 34

Андрей

Рита со мной не говорит. Не сыплет колкостями, не задает вопросов, не пускается в рассказы о том, как прошла сделка. Лишь молча бросает на меня косые взгляды. Иногда замирает, сидя на диване, и, думая, что я не замечаю, пытается прожечь во мне дыру, то и дело хмуря брови. Она все чаще пропадает на выставках, посещает вечеринки со своим менеджером, и больше не берется писать картины, спрятав мольберт в кладовку. Туда же она отправила коллекцию масляных красок, свое разнообразие акварели и увесистый чехол с кисточками разных толщин и размеров. Этот этап нашей совместной жизни можно назвать соседством. Мы как два когда близких человека, между которыми пробежала черная кошка, делим кухню, пользуемся одной ванной и больше не спим в одной постели. Я не знаю, что произошло в момент подписания договора, но в Рите явно что-то резко изменилось. Взгляд какой-то затравленный, налицо глубокий самоанализ и тягостные думы о бренности бытия. Не будь между нами долгих месяцев изнурительной борьбы, я бы, пожалуй, попытался разведать, отчего она перебралась в гостиную, но сейчас я наслаждаюсь затишьем, и не тороплюсь вносить ясность в наши с ней отношения. Две недели, не показавшиеся мне долгими и безрадостными, хотя, по логике вещей, я должен был испытывать дискомфорт от повисшего в квартире молчания, позволили мне выдохнуть и насладиться покоем. Прошлые выходные я бродил с сыном по выставкам, которые мы посетили скорее для галочки, так и не получив эстетического удовольствия от созерцания предметов искусств. Мы много фотографировались, ели в различных кафе, обсуждая нашумевшие фильмы, и долго спорили о том, кто же из современных хоккеистов лучший. К семи я возвращал его в лагерь, который, кажется, пришелся ему по душе, а, вернувшись домой, закрывался в кабинете, не спрашивая, куда собралась Рита в таком вызывающе коротком платье. Думаю, она тоже заметно выдохлась, и поэтому не спешила переходить к очередной конфронтации.

До сегодняшнего субботнего утра… У каждого человека, старательно сдерживающего свои эмоции, рано или поздно наступает момент, когда сущий пустяк выводит его из себя. Есть грань, перейдя которую он перестает сдерживать рвущегося на волю зверя, уже оскалившегося и обнажившего свои огромные желтые клыки. Не знаю, что ее разозлило больше — опрокинутая мной чашка или молчаливые сборы осколков, но стоило ей открыть рот, где-то внутри меня загорелась красная лампочка, оповещая о приближающейся буре. Я выкинул раскрошившуюся керамику в мусорку, не обращая внимания на ее отповедь, в пух и прах разносящую мою способность хоть что-то сделать нормально, неторопливо сполоснул ладони, протер их зеленым полотенцем и удалился в свой кабинет, ощущая затылком острый, холодный как лед взгляд Маргариты Скрипник.

— Убери свои чертовы бумаги! — одним махом смахнув со стола документы, над которыми я работал в собственном кабинете, Рита зло сверкает глазами. — Видеть их не могу!

— Ты с ума сошла? — завожусь не на шутку, приподнимаясь со стула.

— Я тебя ненавижу! Понял! Тебя и все, что ты сделал с моей жизнью! — одному богу известно, что на нее нашло, но мне уже не хочется ее успокаивать, или молча сносить оскорбления.

— Ты долго вынашивала эту речь? Выйди и закрой дверь с той стороны!

— Иди ты к чертям собачьим! Вот, видел? — она начинает рвать разбросанные по полу листы, не на шутку пугая меня своим пылом. — Ненавижу! Ненавижу!

Я подхожу к обливающейся слезами женщине, и, подхватив ее под руку, ставлю на ноги, внимательно вглядываясь в ее лицо. Запах ее приторного парфюма наполняет помещение, и мне хочется распахнуть окно, чтобы сделать хотя бы один глоток свежего воздуха.

— Ты пьяна? — отталкиваю ее, брезгливо передергивая плечами. — Прими успокоительное…

— Нет. Я тебе все скажу, понял? Потому что это невыносимо. Невыносимо каждый день видеть, как ты мельтешишь перед глазами, как говоришь по телефону, строя из себя важного начальника! Невыносимо видеть, каким довольным ты возвращаешься после прогулок с ребенком. С ребенком, Андрей! Которого у меня нет! Ты ведь никогда не задумывался над тем, что чувствую я!

— Рит, ты не в себе…

— Я не в себе! Не в себе с той минуты, когда решила с тобой связаться! Ты меня обманул! Обвел вокруг пальца, обещая светлое будущее! А что я получила? Мне же на тебя смотреть тошно! — она хлюпает носом, осыпая мою грудь ударами своих кулачков, пока по щекам льются слезы, оставляя черные дорожки от растекшейся туши. — Давай, скажи что-нибудь! Хоть раз будь мужиком!

Я отворачиваюсь, вовремя увернувшись от рассекающей воздух ладони, чем еще больше распаляю ее запал.

— Лучше бы я тебя не встречала! Лучше бы я сожгла к чертовой матери эти треклятые фиалки!

— Да приди в себя! — обхватив ее сзади, сдерживаю Марго, яростно вырывающуюся из моего захвата.

— Я тебя не люблю! Понял? Не люблю и никогда не смогу полюбить вновь! — больно ли мне? Возможно. Это сродни укола в самое сердце, хотя я давно уже знал, что чувства выжжены из ее нутра ударами судьбы и горькими разочарованиями. Хотя, слышать это, видя, как ее губы безобразно кривятся, а руки царапают мое бедро — не самое приятное, что может испытать человек.

— Ты больная, Рит…

— Не больше чем ты! Во что мы с тобой превратились? Убери от меня свои пальцы! Мне противно, понял? — ее лицо идет красными пятнами, а слов почти не разобрать, и, взвалив ее на плечо, я быстро забегаю в ванную и заталкиваю ее в кабинку, надеясь, что холодный душ приведет ее в чувства. Когда она порывисто дышит, отводя назад мокрые волосы, а взгляд становится осознанным, я протягиваю ей полотенце, устроившись рядом с трясущейся женщиной на кафельном полу. Не знаю сколько мы молчим, но могу точно сказать, что эта тишина давящая, такая, от которой закладывает уши…

— Андрей, больше так нельзя, — я недоверчиво кошусь на сжавшуюся рядом женщину, удивляясь ее спокойному выражению лица и тихому голосу. Я сейчас и не вспомню, когда в последний раз она говорила со мной так сдержанно, не пытаясь задеть.

— Ты права, — я легко позволяю этой мысли проникнуть в голову и, достав пачку сигарет, щелкаю зажигалкой, выпуская тонкую струйку дыма. Она протягивает свои дрожащие пальцы, и я отдаю ей сигарету, подкуривая для себя вторую.

— Ты как живое напоминание о каждой моей неудаче… Как памятник всему тому, что я так и не смогла осуществить… Нет ни семьи, нет ребенка, нет даже элементарной радости… А я хочу настоящий дом. Хочу разговоры за чаем… Чтоб как в любой нормальной семье!

— Разве я не пытался дать тебе это? Ты же палец о палец не ударила, так о каком счастье может идти речь? -

Рита молчит, а я, измотанный скандалом, горестно усмехаюсь, сбрасывая пепел на пол.

— Мы с тобой слишком похожи. И изначально были обречены на провал.

— Это еще почему?

— Потому что не будешь ты счастлив с такой, как я. Тебе нужна такая, как Маша. Чтобы вытягивала отношения, заботилась о тебе, жила для тебя. Мы с тобой умеем только брать…

— Я ведь все бросил, Ритка. Теперь не говори, что я не думал о тебе! Я предал собственного сына, идя у тебя на поводу, а ты называешь меня эгоистом?

— Ради меня? Ни одного человека нельзя заставить делать то чего он не хочет! Найди уже смелость признать, что тебе так было удобней, не прикрываясь моими истериками! Если мужчина действительно чего-то хочет, он ни перед чем не остановиться. Тебе ли этого не знать?

— Лучше замолчи, Рит, — сцепив зубы, крепко сжимаю кулаки, опасаясь, что сейчас нарушу еще один принцип.

Я не слежу за временем, не чувствую неудобства от прилипшей к телу рубашки, но ощущаю поднимающееся с самых глубин естества раздражение на всю ситуацию в целом. На женщину, теперь накинувшую на плечи мой махровый халат, который доходит ей до пят, на ее хмурое выражение лица и нескрываемую досаду, на разбросанные ей по полу ванной комнаты мокрые вещи, на повисшее в помещение облако табачного дыма, на ощущаемое кончиками пальцев приближение финала, отдающее легким покалыванием и дрожью, внезапно проходящей по всему телу.

— Я когда тебя увидела, думала, вот бы и мне так. Я позавидовала твоей жене, женщине, ради которой ты завалил мой телефон сообщениями, желая купить понравившуюся ей картину. Ты был такой… Такой уверенный, что ли, непоколебимый. Так серьезно рассуждал на тему верности, что мне отчаянно захотелось узнать, каково это, когда тебя так любят. А, знаешь, что самое смешное? — она ухмыляется, не замечая, как тлеющий уголек осыпает серые хлопья на подол ее домашнего платья, торчащего из-под приоткрывшего ногу халата, — ты ведь и не любил ее никогда…

— Неправда, — отчего-то считаю нужным заступиться за свои прошлые отношения.

— Нет, Андрей, — качая головой, она не спешит со мной соглашаться. — Ты любил ту жизнь, которую она для тебя создала: любил приходить в уютную квартиру, любил считать себя порядочным, любил эту иллюзию счастливого брака. Не появилась бы я, вы бы все равно разбежались. Ты бы нашел себе кого-нибудь, может, чуть позже. Или Маша, с возрастом поняла, что ничего не получает взамен.

— Я не стану тебе ничего доказывать.

— И не надо, — ухмыльнувшись, она качает головой, закусив нижнюю губу, а после минутного молчания продолжает. — Когда я увидела Сергея Титова, я поняла, что все твои слова о жизненных ценностях и морали, которыми ты так долго прикрывался, не делая шаг, который был неизбежен, всего лишь фарс. Вот уж образец идеального мужа. Ему и говорить ничего не надо, чтобы убедить человека в своей верности, это у него на лбу крупными буквами выбито. В его взгляде, повадках… Думаешь, ему нужна папина фирма? Брось, он просто пытается себя убедить, что вовсе не карает обидчиков, а пытается приумножить состояние… Небо и земля, Андрей. Можешь порадоваться за бывшую, ей повезло узнать, что значит быть рядом с достойным человеком…

— Ты бредишь, Рит…

— Нет, — вновь качает своей головой, устало прикрывая веки. — Я просто устала, Андрей…

Я поднимаюсь, чувствуя, как на моем лице поселяется гримаса отвращения и, ополоснув лицо прохладной водой, опираюсь руками на раковину, посылая ухмылку собственному отражению.

— Заберу вещи завтра. Меня ждет ребенок.

Я пуст. Выпит до дна той, для кого когда-то был готов достать звезду с ночного неба. Не находя в себе сил на переодевание, я медленно бреду в прихожую, и, присев, начинаю обуваться. Марго появляется в дверном проеме, внимательно следя за моими действиями, и это, как дежавю… Все это уже было когда-то: тот же тяжелый молчаливый взгляд, мои неторопливые сборы, разве что только женщина, стоящая рядом, вряд ли скована болью и осознанием неотвратимости перемен…

— Что будем делать с квартирой? Знаю, что так и не расписались…

— Забирай, — прерываю ее болтовню, не давая ей возможности договорить.

— Андрей… — она подходит ближе, касается моей щеки, пытаясь что-то разглядеть в моих глазах, но я отворачиваюсь, не позволяя ей запечатлеть на моих губах поцелуй. Рита одергивает руку, высокомерно приподнимая бровь, а я беру с полки ключи и, не дожидаясь лифта, спускаюсь вниз, делая глубокий вдох свежего воздуха.

* * *

Я резко торможу у трехэтажного здания, где располагается спортивный лагерь, и бью кулаком по рулю, оглашая округу резко прервавшимся автомобильным сигналом. Меня трясет от злости на Риту, на себя и стремительно утекающее, как песок сквозь пальцы, время. Я опоздал. На три часа. Заставил влюбленного мальчишку, всю неделю отсчитывающего минуты перед встречей с подружкой, ждать, пока я разберусь с Марго, не отвечая на его звонки. Показав охраннику паспорт, я ожидаю, пока он пропустит меня в коридор, и, пройдя через турникет, стремительно мчусь к кабинету директора, рядом с которым, повесив голову, сидит мой сын, чьи ожидания я вновь не сумел оправдать. Рукава моей рубашки, закатанные кверху, еще влажные, и на светлой ткани хорошо различимы мокрые пятна. Набрав воздуха в грудь, я уверенно подхожу к Семену, который открывает глаза, заслышав мое приближение.

— Привет, — остановившись в двух шагах от парня, я засовываю руки в карманы, кожей ощущая, как наэлектризовался воздух вокруг нас. Он вновь закрывает веки, упираясь затылком в стену, но ничего не говорит, кусая нижнюю губу, отчего та уже заметно раскраснелась.

— Я опоздал, прости, — присаживаюсь рядом, и не подаю вида, что заметил, как сын отодвинулся, когда наши ноги соприкоснулись. — Еще ведь не поздно? Давай, я поговорю с заведующей и поедем прямо сейчас? Позвони своей Милане…

Я встаю, но Сема коротко бросает: “Не надо”, и я вновь сажусь, обхватывая голову руками.

— Сын, прости! Перенесем на завтра и поедем, куда захотите: концерт, хоккейный матч, футбол…

— Я же сказал, не надо! — резко вставая, Семен сжимает пальцы в кулаки, и по его взгляду я понимаю, что расстояние между нами теперь ни за что не перешагнуть. — Уезжай!

— Сем!

— Так всегда, пап! Ты всегда опаздываешь! Я же не настолько важен, как твои автосервисы!

— Не говори так…

— Не говорить? Да тебя никогда нет! — он переходит на крик, а в глазах встают слезы — чистые, как горный хрусталь, и до того соленые, что одним видом скатывающихся по щекам горошин, способны прожечь в моей груди дыру, которой уже никогда не затянуться. Я делаю шаг, желая коснуться его плеча, но парень мгновенно заводит руку за спину, начиная порывисто втягивать воздух.

— Не трогай, понял! И уходи!

— Сема! — я сглатываю, зная, что получаю сейчас по заслугам. — Я виноват. Я во многом перед тобой виноват. И перед твоей мамой… Но я очень тебя люблю…

— Неправда! Ты нас бросил! Что тебе стоило приезжать ко мне? Где ты был, когда я первый раз подрался? Когда в прошлом году вывихнул лодыжку? Ты работал, папа!

— Я старался для тебя…

— Для меня?! Мне нужно было, чтобы ты просто был со мной! Не трогай! — он орет так, что охранник спешит нам навстречу, держа руку на висящей на поясе рации, но останавливается в десяти метрах, заметив, что дверь директорского кабинета открылась… Сын быстро поднимает с пола дорожную сумку, которую я даже не заметил, и, перекинув лямку через плечо, поспешно вытирает лицо рукавом толстовки. Подойдя вплотную, он смотрит мне прямо в глаза, хлестая меня льдом, хорошо различимым на дне карего взора:

— Пошел ты, — словно плюет мне в лицо, полушепотом, но собравшиеся вокруг, наверняка слышат адресованную мне фразу, — вместе со своей работой и хоккейным лагерем!

Я не двигаюсь, забывая дышать, когда Сергей Титов бросает моему сыну ключи от машины, и тот бегом направляется к выходу.

— Спасибо, Валентина Филипповна, — заставляет меня обернуться голос мужа моей бывшей жены, и я, уперев руки в бока, поднимаю голову, начиная быстро моргать. Женщина прощается, с пониманием отнесясь к ситуации, и, не задав ни одного вопроса, возвращается на рабочее место.

— Подпиши документы. Я забираю Семена, но ты как отец, должен…

— Я понял, — не даю ему договорить, но все так же не двигаюсь.

— Ни черта ты не понял, — устало выдает Титов, намереваясь уйти.

— Куда вы?

— В гостиницу.

— Он поедет со мной.

— Нет, — голос, как сталь, а плечи воинственно расправлены.

— Он мой сын!

— Почаще произноси это вслух.

— Я позвоню ему завтра?

— Ты меня спрашиваешь? — развернувшись, он недоверчиво смотрит на меня, словно я сморозил несусветную глупость. — Врезать бы тебе хорошенько.

— Так, давай, действуй, — раскинув руки в сторону, начинаю нездорово смеяться. — Давай! — подхожу вплотную, и схватив его за ворот пиджака, отпускаю наружу ярость. — Ты ведь у нас правильный дядя Сережа? Забрал моего сына и возомнил себя судьей? Отлично, да?

Я встряхиваю его, собираясь сказать что-то еще, но все мысли покидают голову, когда в мою челюсть врезается кулак, отбросив меня на пол. Он тоже уходит молча. Смерив меня брезгливым взглядом, и потерев ушибленные костяшки пальцами. Я сплевываю на пол кровавую слюну, и начинаю смеяться как сумасшедший, вцепившись пальцами в свои волосы.

— Все правильно, — говорю сам себе, ничуть не смущаясь растерянного взгляда выбежавшей на шум директрисы. — Где подписать?

Женщина с опаской прижимается к стене пропуская меня в помещение, в центре которого стоит п-образный стол, заваленный какими-то папками, и проследовав за мной, кладет договор, указывая пальцем на галочку внизу страницы.

Я потерял все. И самое страшное, что я впервые не знаю, как отстроить свою жизнь заново…