ГЛАВА 9

Было странно, но езда на лошади оказалась для меня более привычным делом, чем игра на лютне. Нет, неудобство были, но навыки, вбитые в тело, сравнительно легко их сглаживали. Теперь, когда я определился со своей судьбой, у меня нашлось время, чтобы прийти к одному, но важному для меня выводу. Несмотря на то, что люди в эти времена искренне веруют в бога, но при этом их вера в достаточной мере гибка, и когда им надо, они легко уходят от церковных канонов. Я являлся этому живым примером. Мое перерождение люди воспринимали, как чудо, но при этом исходили из расхожего выражения: бог знает, что делает. Вот только главным было не это, как теперь мне стало понятно, а выгода, которую можно получить, используя меня. Для купцов, подобравших меня, я стал безобидным развлечением на время путешествия. Палачу Пьеру Монтре, был срочно нужен подмастерье. Брадобрей Оливье, испытав меня, решил, что нынешний Клод Ватель подойдет на роль шпиона. Если кто-то из всех этих людей и задумывался о том, что этот тип может быть демоном в человеческом обличье, то никак себя не проявил.

"При этом церковь официально объявила убийцу Огюста Сореля слугой дьявола. Все потому, что это было всем выгодно. И городу, и церкви, и городской страже".

За всеми этими мыслями, я не заметил, как подъехал к Туру. Городские ворота встретили меня уже привычной картиной. Темное от времени дерево ворот, укрепленное металлом, лучники в надвратных башнях, кованая опускная решетка, чьи острые концы висели над головами проезжающих под ней людей. Торговый обоз, купцы и стражники, крестьянские телеги, мелкие торговцы, бродяги и нищие попрошайки, сидевшие в пыли с протянутой рукой. Натруженные, узловатые руки крестьян, легко читаемая настороженность в глазах сержантов, наглое и спесивое выражение на лице дворянина, ехавшего в окружении слуг. При виде царившей здесь суетливой, но уже привычной картины, во мне вдруг возникло "домашнее" чувство к городу, который я никогда не назову родным, но в свое время он принял меня куда более тепло и дружелюбно, чем королевский замок.

Я кинул мелкую монету начальнику караула, седобородому вояке в шлеме и кольчуге, после чего спросил: — Мне нужен постоялый двор "Дубовый лист".

— Сударь, сначала едете прямо до таверны старого Жюля. Там у него на вывеске нарисовано непонятное животное, которую хозяин по своему недомыслию называет круторогим бараном, — при этом стражник весело заулыбался, — затем свернете налево и едете до Овощного рынка. Там и будет "Дубовый лист". Обязательно попробуйте у Жерара тушеного кролика! Вкуснотища!

Поблагодарил его кивком головы, тронул поводья и вдруг усмехнулся неожиданно пришедшей в голову мысли: — Выехал из города одним человеком, а въехал совсем другим. Вот как бывает".

Городской шум сходу ударил по ушам. Крики зазывал и владельцев, тяжелый грохот телеги с бочками, громко вопя, пробежала стайка детишек, а прямо у меня над головой, две женщины-соседки, живущие, в друг против друга, домах, громко перемывали кости какой-то Мари. Где-то невдалеке была слышна громкая, четкая и размеренная речь городского глашатая, зачитавшего указ городского совета. Привычно пропуская мимо себя городской шум, я ехал, держась указанного мне маршрута. Вокруг меня, то и дело, раздавались голоса мелких торговцев и мастеровых:

— Оловянные кружки, тарелки и кувшины! Купите оловянные…

— Точим ножи, ножницы!

— Сыр, сыр! Сливочный сыр! Изысканный вкус, которого вы раньше не знали!

Неожиданно где-то рядом закричал зазывала: — Горячий хлеб! Мягкий, вкусный! Свежие горячие булочки! Горячие вафли! Стоит вам попробовать это сладкое удовольствие, после чего его вкус запомниться вам на всю жизнь!

"А не это ли лавка пекаря, о которой… — не успел я так подумать, как мои мысли тут же перебили.

— Клод! Мой красавчик! Тебя так давно не было! — я повернул голову и столкнулся с взглядом раскрашенной шлюхи. — Почему ты удивлен? Противный мальчишка! Ты уже забыл свою Коко?

"Похоже, этот Клод был большим бабником, — подумал я, а сам сказал: — Привет, Коко. Спешу, милая. Потом как-нибудь увидимся.

Только я завернул за угол на крик зазывалы, как меня снова окликнули: — Сударь! Вы, наконец, вернулись. Как знала, купила на рынке курицу. Вы ведь так любите жареную курицу!

Я остановил лошадь. В нескольких шагах от меня стояла полная, пожилая женщина, близоруко щуря на меня глаза.

— Здравствуйте, мадам Бове. Как ваше здоровье?

— Старею, господин Ватель. Там болит, тут болит. А как ваши торговые дела? В прошлый раз вы так быстро уехали, что даже не попрощались. Кстати, вы не забыли, что обещали мне еще перед отъездом заплатить за комнату.

— Я заплачу сейчас.

— Вас так долго не было, что я уже начала думать, не сдать ли мне снова комнату… — сделав паузу, женщина обнажила в хитрой улыбке желтоватые пеньки зубов.

— Вы правы, сударыня. Прямо сейчас расплачусь и съеду. Мне уже предложили….

— Что вы! Что вы, сударь! — улыбка на ее лице мгновенно растаяла. — Разве вам у меня плохо?

— Нет. Но вы сейчас намекнули, что нашли нового жильца. Разве не так?

— Нет, господин Ватель. Мне никого, кроме вас, не надо. Вы мне только сейчас заплатите, как обещали.

Я спрыгнул с лошади на землю. Пока я рылся в кошельке, она мне дважды назвала сумму долга, так что мне не пришлось у нее спрашивать. Обрадованная женщина, что наконец получила обещанные деньги, завалила меня кучей сплетен и новостей, по дороге к дому. В том числе упомянула какую-то свою подругу Эмму, которая видела меня с палачом на эшафоте.

— Эта старая дура утверждала, что видела вас там, когда казнили слугу дьявола! Я тоже там была, но мои глаза не столь зорки, как раньше, а стояла далеко, поэтому видела только фигуру, причем совсем не похожую на вас. Не знаю, что себе придумала эта дура! Мы с ней даже поругались по этому поводу. А как он там кричал! Жутко! Он проклинал…

— Это все интересно, — перебил я ее, — но я устал и хочу отдохнуть.

— Конечно-конечно, сударь. Только лошадь….

— Сейчас я ее отведу, но перед этим мне надо привести себя в порядок и переодеться.

— Конечно-конечно, сударь, — судя по всему, хозяйка была настолько довольна тем фактом, что наконец, получила долгожданные деньги за комнату, что была согласна на все. — Луи пока присмотрит за ней.

Я не стал спрашивать, кто такой Луи, потом сама скажет. Хозяйка оказалась еще той болтуньей, рассказывая мне новость за новостью, но сейчас это было мне на руку, не надо было что-то придумывать о моем торговом путешествии. Мы подошли с ней к лавке пекаря, где меня сразу окутало облако аромата свежеиспеченного хлеба. На пороге сидел вихрастый мальчишка, лет двенадцати, а за его спиной в проеме двери стоял хозяин, в белом переднике.

— Здравствуйте, сударь. Как съездили?

— Хорошо, только устал сильно.

— Где были, что видели интересного? — в голосе хозяина пекарни сквозило любопытство.

— Пьер, вот чего ты пристал к человеку? Он только с дороги, устал. Луи, присмотри за конем, — показав, кто тут главный, она повернулась ко мне. — Идемте, сударь. У меня сегодня суп с ягнячьими потрошками. Вкусный, пальчики оближете.

Мы поднялись с хозяйкой на второй этаж. Я достал из-под одежды ключ и открыл дверь. Не успел переступить порог, как услышал за спиной звуки. Судя по ним, хозяйка собиралась меня кормить. Закрыв дверь, стал с любопытством осматриваться. Несмотря на небольшое окно, света в комнате вполне хватало. Кровать, стол, кресло, сундук, на стене даже висел весьма потертый гобелен, так что о рисунке можно было только догадываться. Сразу обратил внимание на то, что сундук заперт на массивный висячий замок. Вот только второго ключа у меня не было.

"Надо будет, сломаю, — решил я, снова пробегая глазами по обстановке.

Наскоро обыскав комнату, но кроме ночной рубашки и колпака, лежавших под подушкой, больше ничего не нашел. Перетряхнув кровать, затем посмотрел под столешницей и под сиденьем кресла. Подойдя к гобелену, провел по нему рукой.

— Есть! — радостно воскликнул я, нащупав ключ, который висел на пришитом к изнанке гобелена небольшом крючке. Я открывал сундук с чувством человека, нашедшего клад. Откинув крышку, стал быстро перебирать лежащие там вещи. Дублет, нижнее белье, шоссы, туфли, сапоги, головные уборы. Тут была рабочая и праздничная одежда, обувь, но при этом ни денег, ни драгоценностей, ни каких-либо бумаг, мне так и не удалось найти. Из оружия я нашел в сундуке только кинжал. Его ножны и рукоять были отделаны серебром. Чего я не ожидал, так это увидеть на самом дне сундука утяжеленную дубинку, но стоило мне вспомнить слова цирюльника, что тот бывший сутенер и вор, все сразу становилось на свои места.

Раздался стук в дверь. Я открыл. На пороге стояла хозяйка, а рядом с ней я увидел ученика пекаря. В руках у женщины был кувшин и полотенце, а парень держал таз с водой.

— Знаю, что вы всегда приводите себя в порядок с дороги.

— Благодарю, мадам Бове.

Поставив все это на стол, они вышли. В кувшине была горячая вода. Кое-как вымывшись и переодевшись во все чистое, я отдал грязную одежду хозяйке, дав мелкую монету.

— Сегодня вечером приведу все в порядок, а теперь идемте обедать.

— С удовольствием.

Суп оказался вкусным и наваристым, но в нем не хватало картошки. Впрочем, мне много чего не хватало в этом времени, но я старался не заострять на этом свое внимание, довольствуясь тем, что есть.

— Вы сегодня вернетесь, господин Ватель?

— Не знаю. У меня еще есть дела.

— Вы же помните, что что я закрываю входную дверь и ложусь спать, как только заступает ночная стража? — в ее голосе появились строгие нотки.

— Помню. Не волнуйтесь, я найду, где переночевать.

Строгость с ее лица мгновенно исчезла, а глаза беспокойно забегали, стоило ей услышать мои слова, похоже, она восприняла их, как замаскированную угрозу моего возможного переезда.

Спустившись по лестнице вниз, я забрал лошадь и отправился на поиски постоялого двора. Ни у пекаря, ни у его ученика дорогу спрашивать не стал, так как решил, что им пока незачем знать о моей связи с постоялым двором "Дубовый лист". Исходил из простой истины: чем меньше людей знают о моих контактах, тем лучше и спокойнее для меня. Это было одно из правил, которые я притащил сюда из прошлой жизни. Стражник оказался прав, я сначала нашел Овощной рынок, а уже потом увидел цель своих поисков. Проехал мимо, звонящего в колокольчик, "интеллигента" Средних веков, публичного писца, сидевшего за столиком, на краю базарной площади. Перед ним на столике стояла глиняная чернильница, очиненные перья и стопка бумаги.

Колокольчики, как средство для привлечения внимания, в городе использовались довольно часто, причем по различным поводам. Переливчатый звон раздавался как перед похоронной процессией или группой прокаженных, так и перед счастливыми родителями, которые с родственниками и друзьями шли крестить своего первенца в церковь.

Постоялый двор представлял собой трехэтажное здание, из-за которого выглядывала конюшня. На вывеске, блестя на солнце свежими красками, зеленый лист на золотом фоне, смотрелся весьма эффектно. Не успел соскочить на землю, как ко мне подбежал вихрастый мальчишка и принял повод.

— Мое почтение, господин, — поздоровался он со мной. — Вы собираетесь остановиться у нас?

— Пока не знаю, — усмехнулся я.

— У нас самые лучшие и чистые комнаты во всем городе! Гости, что хоть раз останавливались у нас, больше нигде жить не ходят! А какие вкусные блюда готовит тетушка Аннель! — парнишка причмокнул и облизнулся для большей убедительности. — Вы просто язык проглотите, попробовав фрикадельки из свиной печенки с салом, которые она сегодня приготовила. Объедение! А прямо сейчас жарят вепря, который еще вчера бегал в лесу!

— Уговорил, — усмехнулся я. — За лошадью присмотри. И еще. Где хозяина найти?

— Все сделаю, сударь. А хозяина вы за стойкой найдете.

Внутри помещения оказалось темновато, но уютнее и намного чище, чем в большинстве городских таверн, где мне довелось бывать. Длинная зала с побеленными стенами, свежий тростник на полу, пересыпанный ароматной травой, над головой высокие потолки с потемневшими от времени балками. Большой очаг, расположенный посередине, был снабжен дымоходом, который защищал внутреннее пространство от копоти. Вдоль стен расположились табуреты, скамьи и столы, за которыми сидели посетители. Быстро огляделся. Ничего опасного или подозрительного на первый взгляд не увидел: едят люди, разговаривают. Пара подавальщиц подносили вино и пиво по требованию посетителей. Мальчишка не соврал, на вертеле крутилась и жарилась, приличных размеров, свинья, распространяя аромат сочного жареного мяса. Хозяин заведения стоял у небольшой стойки, на которой стояли разнокалиберные кувшины, а за ним, на козлах, лежали четыре бочки. Это был плечистый мужчина, лет сорока пяти, имевший вид отпетого разбойника. Такую внешность ему придавал бритый череп и длинный неровный шрам, стягивающий кожу на щеке, а также настороженно-цепкий взгляд. Стоило мне войти, как я сразу уловил его взгляд на себе. Причем разглядывал он меня открыто, как бы спрашивая: кто ты такой? Подойдя, поздоровался с ним, осторожно показал ему перстень, затем попросил пристроить лошадь. К моему удовольствию, оказалось, что мы не были раньше знакомы, так как мне уже надоело рассказать свою историю с потерей памяти.

— Меня предупредили, сударь. Я Жерар Бриоль.

— Клод Ватель. Вид у тебя уж больно разбойничий. Гостей не распугаешь?

Хозяин криво усмехнулся на мою шутку: — У меня за плечами полдюжины контрактов службы в наемниках, так что доброты во мне немного осталось, только на себя и хватает. А насчет моих гостей не волнуйся. Что они хотят? Вкусно поесть и спокойно поспать. Последние пять лет, как я стал здесь хозяином, ни один вор или мошенник не переступил порог моего заведения. Все мои постояльцы отлично знают, что в "Дубовом листе" их никто не обворует и не обидит.

— Рад за тебя. Ладно. Я живу над лавкой пекаря, в доме вдовы Бове. Если что, присылай туда гонца.

— Я знаю эту лавку. И еще. Когда следующий раз придешь по вызову, в зале не задерживайся, а сразу поднимайся наверх. Самая первая комната, слева от лестницы.

— На этом все?

— Вроде все, — неожиданно взгляд Жерара затуманился, словно он пытался что-то вспомнить. — Смотрю на тебя, а у меня такое ощущение, что где-то тебя уже видел.

Я хмыкнул и дал подсказку: — Тут недавно казнили слугу дьявола. Палач и… Вспоминаешь?

Хозяин постоялого двора даже подался вперед, всматриваясь в меня: — Ну и дела. Так это ты…

— Увидимся, Жерар.

Вместе со звоном колоколов я подошел к церкви. У входа, помимо привычных нищих и попрошаек, толпилось немало людей, которые специально пришли послушать проповедь. Помощника прево и трое его людей, одетых в цивильное платье, я увидел еще на подходе, причем сразу узнал двоих из них. Эти были солдаты, которые, вместе с Гошье, пришли за мной утром в тюрьму. Несмотря на то, что от нашей встречи у меня остались не совсем приятные впечатления, как и от знакомства с Жильбером Гошье, у меня не было к ним всем претензий. Солдаты выполняли приказ, а заместителя прево просто использовали в придворных играх.

Уже на подходе к ним, я натянул на лицо маску озабоченного человека, которому поручили ответственное задание и теперь он боится, что с ним не справиться. Я считал, что такая маска должна в какой-то мере нейтрализовать враждебное ко мне отношение. После случая в кабинете Оливье, где его жестоко унизили, как вполне справедливо считал Жильбер, он теперь явно не знал, как ему со мной обращаться. Еще вчера в его глазах светилась злоба и презрение, которые сейчас сменились на недоверие и удивление: как и когда этот прохвост сумел сменить лисью шкуру на волчью? В то что, что Ватель как бы переродился, заместитель прево, честно говоря, не хотел верить, но, с другой стороны, трусливый стихоплет кинулся с голыми руками на мечи, причем он видел это собственными глазами.

Если заместитель прево терялся в догадках, то мое положение было ничуть не лучше его. Я тоже не знал, как себя вести с Гошье.

"Надо попробовать наладить с ним контакт. Он не должен быть тупым солдафоном, судя по занимаемой должности. Хотя все зависит от характера. Окажется гибким — подружимся, нет — спишем при удобном случае".

Стоило мне к нему подойти, как сразу к нам подтянулись его люди, до этого стоявшие в стороне и обсуждавшие лица и задницы смазливых горожанок. Они смотрели на меня злыми, волчьими, взглядами, готовые порвать на куски по приказу своего вожака.

— Что от меня требуется, сударь? — спросил я помощника прево, придав голосу официальный тон.

— Это ты меня спрашиваешь, фигляр базарный? Ха! Я тоже не знаю, что ты тут делаешь. Может тебе, стихоплет, сбегать и спросить у брадобрея, что нам надо сделать.

Он пытался разозлить меня. Судя по всему, он и раньше так делал, когда сталкивался с Вателем. Солдаты за его спиной стали негромко смеяться.

— Хорошо. Сам со всем разберусь.

— Ладно, разбирайся, шут гороховый, а я посмотрю, как это у тебя получится, — хотя это было сказано с веселой ухмылкой, но ни в его голосе, ни в его взгляде не было ни веселья, ни уверенности. Он понимал, что перед ним уже совсем другой человек, но глядя на ненавистное лицо, его косное мышление никак не могло этот факт осознать и принять, как должное. Нам не о чем было говорить, поэтому мы молча стояли, до того момента, пока народ, собравшийся на площади, не пришел в движение, начав потоком вливаться в открытые двери церкви. Мы зашли одни из последних. Какое-то время стояла тишина, но спустя несколько минут толпа оживилась, зашумела, раздались приветственные крики — появился проповедник, францисканский монах Антуан Обен. Это был молодой человек, лет двадцати пяти, с гладким, приятным лицом, такие нравятся женщинам всех возрастов. Стоило ему воздеть вверх руки, как толпа успокоилась, а по его губам проскочила быстрая, еле уловимая, улыбка. Люди, собравшиеся в церкви, посчитали, что он рад их приходу, но я видел, что это не так, ему просто нравилось управлять ими, манипулировать их сознанием. Я не стал прямо сейчас заострять свое внимание на анализе его поведения, решив сделать это позже, после окончания проповеди.

Сильный голос монаха зазвучал под сводами церкви. Его речь временами грохотала, как гром, то серебристо журчала, словно лесной ручей, увлекая за собой умы собравшихся здесь прихожан; слушатели то шумно восторгались, отпуская заковыристые словечки, то затихали, вслушиваясь, стараясь не пропустить ни одного его слова. Монах, как бог-громовержец, метал молнии против человеческих грехов, таких, как ублажение плоти, сладострастия и гордыни, затем вдруг сменив тон и ослабив напряженность, стал жаловаться на пороки дворянства, после чего переключился на дурное правосудие городов и государей. Когда он добрался до особы короля Людовика, тон его сменился, он больше не был дерзким и обличительным, а наоборот стал мягким и благожелательным, при этом он сделал паузу, чтобы народ мог воспринять и понять его доброжелательные увещевания. Толпа замерла, затаив дыхание, женщины в упоении прямо впились глазами в лицо красивого проповедника; все ждали, что он скажет. Не трудно было догадаться, что именно станет для них откровением, к которому монах довольно умело их подвел — и оно прозвучало. Да, наш король добр, он любит свой народ, а вот окружающие его советники, именно те люди, которые их притесняют, душат налогами, мучают и казнят. Монах еще больше понизил голос и заговорил, в наступившей тишине, почти мягко, не глядя на лица и возведя очи к небесам: они, те самые злодеи, которые представляют опасность для короля, для страны, для народа.

"Ловко и умно повел речь, а какая концовка у него гладкая получилась. Причем его тон не утверждает, он как бы говорит, что это мои мысли вслух, а если не прав, то поправьте меня. Язык у тебя хорошо подвешен, только здесь есть одна странность. Если ты агент врага, то почему так открыто проповедуешь? Или тебя так используют? Но это же глупо. Десяток проповедей и ты сгорел. Или тут что-то другое?".

За всеми этими мыслями я не заметил, как проповедь подошла к концу и горожане, возбужденно обсуждая его речь, стали медленно расходиться. Гошье вышел со своими людьми вместе с толпой, а я остался. Спустя несколько минут в храме осталась лишь небольшая группа из мужчин и женщин, окружившая проповедника, какое-то время они о чем-то оживленно говорили, после чего ушли, за исключением одной женщины. Она, похоже, осталась, чтобы задать один-единственный вопрос, а когда получила ответ, на ее порозовевшем лице невольно расцвела улыбка. Я вышел перед ней и быстро подойдя к Гошье, сказал: — Монах сейчас пойдет к женщине, которая сейчас выйдет. По пути к ней его…

— Не учи меня! — резко оборвал он меня, потом подойдя к своим солдатам, стоявшим поодаль, незаметно показал на проходившую мимо женщину и быстро что-то сказал, затем вернувшись ко мне, с минуту разглядывал.

— Ты, сильно изменился Ватель, вот только никак в толк не возьму, как с таким дерьмом могло подобное случиться. Вот чего ты не сдох сразу, чтобы порадовать меня? — Гошье, похоже, все еще не терял надежды вывести меня из себя.

Стоило монаху выйти из храма, как двое солдат двинулись ему вслед, а третий, с большой полотняной сумкой через плечо, остался. Когда он переступил с ноги на ногу раздался негромкий металлический лязг.

"Узнаю сумку. Сам с такой ходил. Значит, Гошье палача с собой прихватил. Похоже, у него вся программа для монаха расписана".

Стоять с заместителем прево возле церкви мы не стали, а пошли в расположенную недалеко таверну, оставив дежурить на площади солдата. Уже начало темнеть, когда в таверне появился один из солдат. Подойдя к столу, за которым мы сидели, он сразу докладывать не стал, а вместо этого бросил на меня косой взгляд. Я усмехнулся, а Жильбер поморщился: — Говори при нем.

— Как вы велели, господин. Взяли. Он сейчас на складе.

— Пошли, — и Жильбер, отставив оловянную кружку с вином, поднялся из-за стола.

Спустя пятнадцать минут мы оказались у приоткрытых ворот какого-то склада. В его глубине были видны ряды бочек. В круге неровного света, идущего от факела, который держал над головой один из солдат, я увидел прислоненного спиной к столбу, связанного монаха, с мешком надетым на голову. Он громко молился, но при этом голос его дрожал. Жильбер бросил взгляд на монаха, потом на меня, после чего демонстративно отошел в сторону, тем самым говоря: делай свое дело, а мы посмотрим, что у тебя получится.

Меня в свое время учили разным вещам, в том числе приемам, которые в совокупности могут многое рассказать как о душевном состоянии, так и о самой личности человека. Из их пояснений выходило, что люди, как правило, высказывают одно, а думают совсем другое, поэтому очень важно понимать их истинное состояние, которое можно вычислить по тональности голоса, по выражению глаз, мимике лица и жестикуляции. Если сложить все это, то все вместе даст правильное понимание душевного состояния собеседника. У меня было время составить психотип монаха, теперь осталось проверить его на практике.

"Самовлюблённый и трусливый тип с даром красноречия, которому нравится оказывать влияние на людей и держать под контролем их чувства и эмоции. Такие как он, не выносят давления на себя. К тому же у него богатое воображение. Вот на этом мы и сыграем".

— Вы оба, — я сначала указал пальцем на одного и другого солдата, а затем начал командовать. — Разложите его на земле и задерите ему сутану на голову! Да не смотрите на начальника, а делайте, как велю! Живо!

Солдаты, бросили недоуменные взгляды на помощника прево, типа, чего он тут командует, но только стоило им получить от него кивок-согласие, как они умело и быстро разложили монаха на земле, прижав его руки и ноги к земле. При этом один из них даже восхищенно присвистнул при виде солидного мужского достоинства Обена.

— Палач, доставай свой ржавый нож! — при этом я подмигнул растерявшемуся палачу. — И режь под корень его причиндалы!

Притихший монах, стоило ему услышать мои слова, инстинктивно задергался всем телом, пытаясь вырваться, но когда понял, что все бесполезно, перестал дергаться и стал стенать жалким и дрожащим голосом:

— За что мне такие муки, Господи? Добрые люди, зачем вы меня хотите мучать? Нет у меня никаких земных сокровищ, только духовные!

Тут палач, наконец, сообразил, что это не приказ, а ему нужно только подыграть в непонятном спектакле.

— А можно я ему хозяйство клещами выдеру? Так больнее будет. А то ножом — чик и все! — при этом палач достал из сумки клещи и стал ими щелкать. При этих звуках монаха начала трясти крупная рожь.

— Приступай, палач!

— Нет! Нет! Вы не можете со мной так поступить! Я не подсуден городским властям! Меня может судить только церковный суд!

Монах был на грани истерики. Палач, который окончательно понял, что я просто запугиваю монаха, просто ткнул клещами в мужское достоинство францисканца. Тело монаха судорожно дернулось, стоило ему почувствовать холод металла, а уже в следующий миг он истерически зарыдал, как сопливый мальчишка.

— Не плачь. Успокойся, мой добрый монах Антуан Обен, — тихо и проникновенно обратился я к нему, стараясь вызвать в нем доверие и заставить поверить, что в этот страшный момент я его единственный друг. — Твои искренние слезы вызвали во мне жалость, и я решил сначала попробовать осветить факелом истины путь твоей заблудшей душе.

Монах продолжал хлюпать носом, но уже намного тише, явно прислушиваясь к моим словам. Я замолчал.

— Что вам от меня надо? — не выдержав, монах прервал молчание.

— Не все сразу, мой друг. Сначала я тебе поведаю, что тебя ждет, если ты нам скажешь неправду. Запомни мои слова, монах! Крепко запомни! Для начала мы отрежем твое мужское достоинство, и ты больше не будешь любимчиком женщин. Ты только представь себе это! Представил? Вот и хорошо. Затем мастер раздробит тебе колени кованым прутом, и ты больше никогда не сможешь ходить. Ты просто станешь никому не нужен. Скажу больше: ты и сам будешь прятаться от людей, которые когда-то тебя знали, потому что тебе скоро станет ненавистна их жалость. Ведь все твои знакомые, как и прежде, будут радоваться жизни и предаваться любовным утехам, а ты, день за днем, в жару, в дождь, в холод, будешь ползать по грязи и по дерьму, волоча свои искалеченные ноги. Над тобой будут смеяться прохожие, а мальчишки будут бросать в тебя грязью и дохлыми крысами. Представил? Теперь я расскажу, как ты умрешь. Это случиться в конце осени. Ты будешь лежать на ступенях церкви, вшивый, грязный, замерзающий, всеми презираемый! Когда ты почувствуешь приход смерти и твои глаза обратятся к небу, ты будешь читать молитву о спасении своей души, но при этом будешь твердо знать, что твое место в аду, среди адского пламени и жутких нечеловеческих мук. Почему? Да потому, мой добрый друг Антуан, что пока ты будешь ползать по земле, словно червь, ты будешь проклинать нашего господа сотни раз за то, что он тебя не спас! — мой голос временами звучал зло и грозно, заставляя подниматься наверх его страху, то проникновенно заползал в душу, как бы говоря, не все еще потеряно: верь мне и у тебя все будет хорошо.

Когда я закончил говорить, в наступившей тишине было слышно только частое и хриплое дыхание монаха. Гошье и солдаты смотрели на меня так, словно видели впервые. Я усмехнулся про себя, так как это была предварительная обработка монаха, а вот теперь пришла пора начинать допрос.

— Ответь мне, Антуан Обен: кто подсказал тебе слова твоей проповеди?!

— Никто. Я сам…

— Палач, рви его крайнюю плоть своими клещами!

— Нет! Не надо! Я действительно сам готовил свои речи! Мне хотелось принести больше пользы нашему делу!

— Ты хочешь сказать, что свои противозаконные речи составлял сам? — я задавал ему вопросы быстро, не давая продумать ответ.

— Да. Да! Я сам!

— Кто тебя прислал?! — в моем голосе громыхнула угроза.

— Я… Я родом из Брюсселя, — ответил он мне.

Его голос звучал как признание, тихо и обреченно, но при этом мне было не понятно, что он хотел этим сказать. Возникшую заминку прервал заместитель прево: — Монах, ты подтверждаешь, что являешься человеком герцога Бургундского?

После короткого молчания, мы услышали его тихое признание: — Да. Я бургундец.

"Ага, — только сейчас сообразил я, — а Брюссель сейчас, значит, в Бургундии. Теперь мне еще и местную географию придется прилежно изучать".

— Антуан, ты молод и красив собой. Перед тобой лежит длинная жизнь, которая будет тебя радовать самыми разными удовольствиями. Зачем тебе их лишаться? Или смерть в страшных мучениях тебе привлекательнее красивых женщин и вина? Но тогда позволь тебя спросить: ради кого ты хочешь обречь себя на жуткие муки? Ради чванливых вельмож и жадных епископов? Да они о тебе даже не знают, а те, кто знает, сразу забудут стоит тебе только попасть в беду. Эти люди тебя просто обманули, мой бедный Антуан Обен, — я прибавил доверительности и жалости в голос, — но наш христианнейший король добр и милостив к заблудшим душам. Прояви искренность, и он даст тебе возможность исправить содеянное зло.

Мне не нужно было видеть лицо монаха, чтобы понять, что он уже проиграл борьбу сам с собой и готов стать предателем. Впрочем, он и не боролся по-настоящему, а всего лишь сделал попытку сыграть в героя. Правда, в последствии, он сможет успокоить свою совесть, говоря себе, что сдался не сразу, что он боролся, но обстоятельства оказались сильнее его.

— Настоятель нашего монастыря ведет тайную переписку с господином Кревкером, бургундским канцлером. Я, и один из наших братьев, его письмоносцы.

— Знает ли настоятель о смысле твоих проповедей?

— Нет. Он бы не разрешил мне так делать, — ответил мне монах. — Это я сам для себя решил, посчитав, что слишком мало делаю для нашего дела.

— Теперь скажи мне имя второго письмоносца.

— Жак Виоль.

— Благодарю тебя, Антуан Обен. Ты сделал правильно, что все рассказал нам, — сказал я, а сам неожиданно для себя выдал сарказм: — Родина тебя не забудет, Иуда".

Отойдя в сторону, тем самым, я предоставив Жильберу продолжать допрос.

Прошло еще около двадцати минут, после чего монаха поставили на ноги, но мешка с головы так и не сняли.

— Мы его забираем, — ответил Жильбер на мой вопросительный взгляд, потом добавил. — Ты нам больше не нужен, Ватель. Можешь идти.

Честно говоря, я был доволен тем, как справился с делом, хотя при этом был вынужден признать, что оно оказалось и не таким уж сложным для меня. Теперь осталось все правильно изложить начальству, именно поэтому я спросил у Гошье:

— Вы сейчас куда?

— Не твое собачье дело! Выходи, нам надо склад закрыть.

Ответ меня удивил. Раз дело сделано, значит, начальство должно получить отчет о проделанной работе. Или тут не так? Я вышел в ночь. Судя по сгустившейся темноте, было около двенадцати часов. У меня за спиной щелкнул замок, солдат закрыл склад. Огляделся: по некоторым признакам понял, что мы находились в районе складов торгового квартала. Вот только куда идти в этом переплетении улиц?

"Пойду за ними, — решил я, вот только здесь Гошье все же сумел мне отомстить. Спустя несколько минут послышалось лошадиное фырканье, легкое ржанье, а затем удалявшийся цокот копыт.

"Ну ты и скотина! У них были лошади! Вот уроды!".

Можно было возмущаться сколько угодно, но вокруг раскинулся уже спящий город, ходила ночная стража, а грабители сторожили запозднившихся гуляк. К тому же я сейчас не находился в жилом квартале, а среди складов, в совершенно безлюдном месте, при этом не имел ни малейшего понятия, куда идти. Какое-то время я ориентировался на стук копыт, пока тот окончательно не растворился в ночной тишине.

Под ногами изредка были слышны шорохи и писк крыс. Я старался идти осторожно, стараясь не наступить в кучу навоза и не привлечь, совершенно ненужного мне внимания, ночной стражи. Мне было известно, что за хождение по городским улицам, ночью, без фонаря, полагался штраф, к тому я прекрасно знал, что собой представляют сержанты. Ребята они грубые и, если им что-то не понравится, могут запросто бока намять. Несмотря на свою осторожность, я все же угодил в ловушку. Правда, за несколько секунд до нападения моих ноздрей коснулся запах перегара и чеснока, заставив меня насторожиться.

"Откуда? Опасность!".

— Смотрите, какая нарядная птичка к нам залетела, — раздался, рядом со мной, чей-то негромкий голос и из темноты дверного проема выступил человек. Краем глаза я отметил еще две темные фигуры, выступившие вперед. Грабитель протянул руку и его жесткие пальцы скомкали ткань дублета у меня на левой стороне груди. Только он успел это сделать, как мозг отдал приказ телу начать работать. Моя правая рука резко взметнулась и рухнула вниз, сбивая руку противника, одновременно тело резко развернулось на сто восемьдесят градусов, давая локтю левой руки "выстрелить" в челюсть грабителя. Он даже не успел вскрикнуть, издав короткий стон, падая на землю. Теперь я стоял лицом перед двумя грабителями, которые ошеломленно замерли, не зная, как реагировать на наглость горожанина, посмевшего оказать им сопротивление. Первым пришел в себя бандит с дубинкой, кинувшийся на меня, но для него, как и его подельника, второй и еще большой неожиданностью стал кинжал, который словно сам собой возник в руке их потенциальной жертвы. Кинжал я достал из сундука, перед тем как уходить и как оказалось, поступил так не зря. Уклонившись от удара, я резко выбросил руку с кинжалом вперед и почувствовал, как клинок входит в упругую человеческую плоть, и сразу быстро отскочил назад. Раненый грабитель глухо застонал, пошатнулся и схватился за левый бок. Дорога была расчищена, и я был готов уносить ноги с места схватки, как прохрипел раненый в бок бандит: — Сиплый, зарежь эту суку. Я его узнал. Это подмастерье палача.

Если несколько секунд назад мы еще могли разойтись, но после этих слов бандиты не оставили мне иного выхода. Оставлять их в живых, значит, заполучить себе врагов на городском дне, но хуже всего, что в городе поползут разные слухи, которые можно использовать против меня. Здесь мне нельзя было оставлять свидетелей.

Не знаю, что сыграло свою роль, мои решительные действия или страх перед палачом, но Сиплый проявил явную нерешительность и страх, что и решило исход нашего поединка, а у грабителя с дубинкой было больше злобы и смелости, но он был ранен и истекал кровью. Уйдя от неловкого замаха, я вонзил ему в горло кинжал. Он еще захрипел, когда я развернувшись, делаю два коротких шага к ворочающемуся на земле телу. Главарь только сейчас пришел в себя и понимает, что его сейчас ждет.

— Красные плащи отомстят… Всех вас… Хр-р-р… — и тело бандита с раздавленным горлом забилось в агонии.

Наклонившись, тщательно вытираю кинжал об его одежду, одновременно прислушиваюсь, процеживая сквозь себя звуки ночного города. Ни услышав ничего подозрительного, выпрямляюсь и торопливо, теперь уже не выбирая места куда ступать, ухожу с места схватки. Мне известно, как действует местное правосудие. Для того чтобы тебя не заподозрили, просто надо уйти как можно дальше от места преступления, и тогда, даже если наткнусь на ночной дозор, смогу сойти за ночного гуляку.

"Впрочем, даже если у них появятся сомнения, у меня есть деньги, чтобы откупиться".

Плохо было одно: блуждая в кромешной тьме, у меня никак не получалось сориентироваться в лабиринте узких улочек. Мне даже стало казаться, что все это время хожу по кругу, как вдруг услышал негромкие голоса на соседней улице.

— Сударь, ночь на дворе. Куда вы сейчас пойдете без фонаря? А вдруг грабители? — увещевал кого-то женский голос.

— Грабители?! Да вы сами грабители! Ни минуты не останусь в этом мерзком логове, полным воровок. Где мои деньги?! — возмущавшийся человек был в явном подпитии. — Ничего! Я в суд на вас подам! Вы у меня попляшете, твари!

"Бордель. То, что надо".

Резко вывернув из-за угла, я чуть ли не до смерти напугал толстого горожанина, выйдя ему навстречу.

— Матерь божья… — но он тут же замолчал, стоило мне пройти мимо него. За моей спиной раздался вздох облегчения.

— Какой приятный господин, — раздался женский голос. — Не хотите заглянуть к нам?

Хозяйка борделя, еще толком не разглядев меня в темноте, но уже поняла по шагам, что идет мужчина, тут же среагировала и стала зазывать потенциального клиента.

— Эй! Красавчик, не проходи мимо! У нас есть девочки на любой вкус!