Глава 75

Георгий не был уверен, что действительно слышал далёкий вой, тем более почти сразу на усадьбу обрушился настоящий ливень. Впрочем, и последнего хватило для острого приступа тревоги: Екатерина! В одной сорочке, босая, под таким дождём! Он сделал несколько стремительных шагов к выходу из кабинета и замер у самой двери.

Домовой сказал не вмешиваться, иначе можно всё испортить. Но ждать дальше? Терзать сердце, представляя её, больную, беззащитную, посреди тьмы и ливня?

— Проклятие!

Георгий с силой ударил кулаком по дверному косяку, и тотчас же рядом раздался радостный голос Аристарха:

— Вода отступает! Справилась Катерина!

Конечно, если смотреть на бушевавшую за окном непогоду, весть об отступлении воды звучала странно. Тем не менее Георгий поверил, сразу и безоговорочно, и не сдерживая себя более, вылетел из кабинета.

— Фонарь! — Кто невидимый буквально впихнул ему в руку «летучую мышь». — Верёвку, а то сверзитесь оба! Да плащ, плащ не забудь!

Выскочивший в холл Георгий сорвал с вешалки плащ, подхватил на плечо бухту прочной верёвки (кто её сюда положил, было очевидно) и вмиг оказался на крыльце. Не задерживаясь ни на мгновение, сбежал по ступенькам и, поскальзываясь на мокрой траве, помчался через лужайку к парку.

На обрыве никого не было.

— Катя!

Георгий опасно перегнулся через ограду, светя фонарём и пытаясь рассмотреть, что там внизу. Кажется, или он впрямь заметил на отмели что-то белое?

«Надо спускаться».

Не теряя времени, он поставил фонарь на землю, быстро прикинул, как лучше зацепить верёвку, и морским узлом привязал её к старой рябине, росшей почти на самом краю обрыва. Подёргал — надёжно, перемахнул через ограду и обвязал себя другим концом. Затем подхватил фонарь и полез вниз.

Тропку размыло так, что по ней можно было лишь скользить, как по льду. Чтобы не упасть, приходилось становиться на пучки травы и стараться держаться за всё, что только возможно. Душа Георгия рвалась вперёд, однако разум заставлял сдерживаться и спускаться аккуратно.

Если он сломает или подвернёт ногу, Кате это никак не поможет.

Но когда он наконец смог рассмотреть внизу сжавшуюся в жалкий комочек фигурку, всё хладнокровие, как дождём смыло. Позабыв об осторожности, Георгий практически съехал по глине на отмель и бросился к девушке.

— Катя!

Он коснулся её — Господи, какая же холодная! — подрагивающими пальцами нашёл на шее жилку… Бьётся! Жива! Только без сознания, но это ничего, надо поднять её отсюда, скорее принести в дом, в тепло…

— Сейчас, Катенька, потерпите немного!

Георгий сам не до конца сознавал, что бормочет, заворачивая бесчувственную девушку в плащ. Поднял её — ах, какая же лёгкая! — бросил взгляд на фонарь. Нет, не унести, ведь одной рукой придётся держаться за верёвку.

«Справлюсь», — решил Георгий. Перекинул Катю через плечо (да, грубо, но как иначе он смог бы её нести?) и начал медленный и опасный подъём.

Судьба была на их стороне. Георгий не сказал бы, сколько ушло времени, однако он сумел подняться на обрыв, не сорвавшись и не упустив свою ношу. Перебрался через ограду, торопливо отвязал от пояса верёвку и почти бегом устремился через парк и дождь, прижимая к груди самую главную драгоценность.

Ворвавшись в холл, он первым делом хотел кликнуть прислужников, однако его остановил скрипучий голос домового:

— Сдурел, что ли? Ты вообрази, что болтать станут, ежели Катерину такой увидят! Да ещё в ночь, когда вы любиться должны, а не под дождём шастать. Так что быстро тащи её в комнату — сами управимся.

И Георгий не стал спорить.

В Катиной спальне было тепло — кто-то озаботился подкинуть дров в печку.

— Сюда клади. — На полу прямо перед вошедшим Георгием расстелился небелёный холст. — Прежде надо грязь с неё смыть да обрядить в сухое.

И в дополнение к словам возле холста встали серебряный тазик с губкой на дне и кувшин.

Георгий осторожно уложил Катю на холстину, раскутал, и сердце невольно дрогнуло: какой же хрупкой и беззащитной была девушка!

— Сорочицу срезай. — Об пол негромко звякнули ножницы. — Да не робей, чай муж и жена нынче.

«Верно».

Георгий подавил некстати возникшее чувство неловкости и принялся чёткими, экономными движениями срезать с Кати грязную тряпку, в которую превратилась её нижняя сорочка.

Домовой позаботился, чтобы вода в кувшине была тёплая, а после подсунул Георгию под руку пушистое полотенце, чтобы насухо вытереть (а заодно и растереть) девушку. Во время процедуры Катя как будто очнулась, пробормотала что-то невнятное, однако глаз не открыла. Кисти и стопы у неё были ледяные, зато лоб буквально пылал жаром.

— Счас знобить начнёт, — произнёс по-прежнему невидимый Аристарх. — Обряжай в чистое, да шерстяные носки ей одень непременно! И одеял, одеял побольше.

— Надо ехать за доктором. — Георгий впервые подал ответную реплику.

— Обойдётся, — уверенно отозвался домовой. — До утра с ней побудь — лоб обтирай, отваром пои, а там и легче станет. День поспит, ночь поспит и на поправку пойдёт, вот увидишь.

Георгий не ответил. Одел Катю в поданные домовым сорочку и толстые вязаные носки, повесил ей на грудь ладанку, которую обнаружил у девушки в крепко сжатом кулаке, и уложил в кровать сразу под три одеяла.

— Следи, чтоб не перегревалась, — сказал Аристарх наставительно. — Чем поить да обтирать, счас принесу. Да и тебе сухое тоже.

«Мне?»

Георгий только сейчас понял, что тоже порядком промок, но это казалось сущей мелочью. Важнее было, что Катю, как и предупреждал домовой, начал колотить сильнейший озноб.

— Ничего, ничего, — успокаивающе произнёс вернувшийся Аристарх и наконец стал видимым. — Вот, меняй одёжу, а я за Катериной присмотрю.

Георгий по-солдатски быстро переоделся, мимоходом отметив, что всё лишнее — холстина, тазик, грязные вещи — благополучно исчезли.

«Один домовой расторопнее штата прислуги», — бледно усмехнулся он про себя и, без сожаления отбросив посторонние мысли, вернулся к Катиной постели.

Аристарх уже придвинул к кровати стул и поставил на столик большой фарфоровый чайник и чашечку.

— Так, значится, — начал он. — Как хошь, но Катерине за ночь весь отвар выпои. Утром я свежий принесу, и тоже надоть, чтоб она до вечера выпила.

— Что за отвар? — Нельзя сказать, будто Георгий не доверял домовому, однако хотел уточнить.

— Травки особые да слова заветные, — уклончиво ответил тот. — Не боись, ты сразу от него пользу увидишь. От жара капустный лист на лоб клади да тряпочку мокрую — вон, я оставил всё. Как знобить станет, укрывай, как сильно запарится — раскутывай. Я приглядывать буду, ежели не так чего, сразу скажу.

Георгий серьёзно кивнул, и тут больная вдруг завозилась и что-то забормотала.

— Катя?

Он бросился к ней, склонился и уловил прерывистый шёпот:

— Се… мик.

Семик? Георгий выпрямился, хмуря брови. Причём тут церковный… Ах да! Если ему не изменяла память, в этот день разрешалось поминать умерших не своей смертью.

— Эвона как, — протянул Аристарх, тоже разгадавший подоплёку короткого слова. — Ну, Семик так Семик. Помянет — глядишь, одной душой неприкаянной меньше станет.

— Это о мавке? — Георгий не столько спрашивал, сколько утверждал.

— О ней, — кивнул домовой. — Но до того дня ещё далече, а пока есть дела поважнее. Ими и занимайся.

Он исчез, оставив Георгия наедине с дрожащей несмотря на все одеяла Катей.

«Всё верно. Есть дела важнее».

Георгий налил в чашечку пару глотков пахнувшего травами отвара и опустился на край Катиной кровати.

— Катенька, надо выпить. Я вас за плечи поддержу, а вы пейте, хорошо?

Услышала ли она его? Может и нет, но когда её обмётанных лихорадкой губ коснулся фарфор, Катя, не открывая глаз, кое-как проглотила лекарство.

— Вот и славно. — Георгий уложил её обратно на подушку. — Чуть попозже ещё выпьете. Мы вас вылечим, Катенька, вот увидите. Мы вас обязательно вылечим.