42

Марат опешил в первый момент. От её слов, от этого пронзительно-отчаянного взгляда. А она продолжала спрашивать напряжённо звенящим голосом:

– Почему я всем мешаю? Почему? Даже дома. Раньше папе мешала. Он же из-за меня ушёл.

– Да с чего ты взяла? – перебил Марат, но Лера опять воскликнула, сердито и громко:

– Я знаю. – Повторила с напором: – Из-за меня. Он ведь потом даже не позвонил ни разу. Даже на Новый год. Даже на день рождения. Вообще, никогда. А если бы меня не было, они бы так и жили вместе. Папа и мама. Значит, я и ей жизнь испортила. И ей мешаю. И тогда, и сейчас. – Она сглотнула распиравший горло тугой комок, виновато спрятала глаза. – Я же вижу, как они ссорятся. А раньше не ссорились, пока он к нам не переехал.

– А с тобой-то это как связано? – вмешался Марат. Хотя знал, что она права, может, не совсем, но отчасти, и всё равно бы никогда не согласился, не подтвердил её слова. Разве ж Лерка виновата? – Уж ты-то понимаешь, начинать жить вместе – всегда непросто. Сколько притираться друг к другу приходится. Даже когда любовь, даже когда понимание. Всё равно сразу гладко не выходит. – Он произнёс как можно убедительней: – Вот увидишь, всё наладится.

Но опять она не приняла его слова, мотнула головой.

– Не наладится. Со мной всегда так. Ничего не получается. Совсем ничего не получается. Ни с кем. Никогда.

– Прекрати.

Ну не мог он больше. Не только слушать эти надрывные горькие слова, но и смотреть в искажённое душевной болью лицо, на катящиеся по нему слёзы, на изломанную линию рта. Ухватил за плечи, привлёк к себе. Лерка доверчиво уткнулась носом ему в шею, всхлипнула, не сдерживаясь. А Марат болтал, не думая, что только в голову приходило:

– Ну что ты, Лер? Ну. Эх, ну вот не умею я успокаивать. Говорю много, а толку-то? Лер, ну. У меня у самого с родителя только в последние годы отношения наладились. А так я всегда для них был – оторви да брось. Не верили, что из меня что-то путное выйдет. Хотя у них, конечно, для этого причины имелись. Но то я, а ты-то – совсем другая.

И гладил её по голове, по волосам, вдоль спины.

Её слёзы, горячие, обжигали, впитывались в ворот футболки, а её ладони, ещё горячее, лежали на груди и не просто обжигали, прожигали, до нутра, до сердца. И чёрт с ними, с чужими домыслами. Потому что совсем они и не домыслы. Просто…

Да не важно это, сейчас – не важно. И желание у него только одно, отобрать у всех, укрыть, защитить, чтобы никто никогда больше не смог её обидеть. Чтобы плакала она только от счастья или от смеха.

– Лер. Лерка. Да всё с тобой в порядке. Не сомневайся. И мама тебя всегда любила. Но кто разберёт, почему, даже если так, всё равно как-то не очень получается. И сейчас любит. И будет любить.

Она вдруг резко отстранилась, оттолкнувшись от него руками, но не убрав ладони с груди, посмотрела так, что дыхание перехватило от запредельной открытости взгляда, произнесла напряжённо:

– А я не хочу. Не хочу, чтобы только мама. Вот ты… ты бы мог?

Наверное, если б изо всех сил ударила, и то бы так не оглушило.

– Лер, ну я – это совсем не то. Это…

Она не стала слушать, жёстко и коротко вывела:

– Значит, нет?

– Лерка, послушай!

Марат, как когда-то давно, обхватил ладонями девичье лицо, попытался смахнуть большим пальцем бегущую по щеке слезу, а почувствовал не её, а нежную, тёплую бархатистость кожи, и осознал запоздало: раньше – не сейчас. И сказать у него теперь ничего не получится, рассудительного, отрезвляющего. И не стоило больше так делать. Ой, не стоило.

Рука уже сама скользнула в густые тёмные волосы, пропуская между пальцев шелковистые пряди. А Лера подалась вперёд, прижалась к его ладони ещё сильнее. И только и удалось произнести вслух то, что секунду назад говорил мысленно для себя, но уже для неё:

– Лер, не стоит. Прости. Я…

– Почему? – перебила она, схватила его запястье, не давая убрать руку, сдавила с силой, даже ногти впились.

– Лер, ну… не стоит так. От отчаяния. Да и я… чёрт! Не могу. Ты же…

Она не дала договорить, посмотрела зло.

– А если не от отчаяния? Если я давно…

А глаза блестели ещё сильнее, чем от слёз. И теперь уже он не вытерпел.

– Молчи! – приказал. – Слушай, молчи! Это глупо. Нельзя так. Нельзя.

– Почему? – с вызовом повторила она.

Да потому что! Просто – потому что.

Слова-то куда подевались, мысли разумные? Сгорели в пламени черешневых глаз? И всё, что раньше пряталось, задвигалось в самый дальний, самый надёжный угол, вдруг сорвало замки, выбило двери, вырвалось наружу, не желая больше подчиняться.

Что ж его так ведёт-то? И выпил-то совсем чуть-чуть, а словно пьян, до одури пьян. И губы эти – верхняя тонкая, твёрдо очерченная, упрямая, а нижняя чуть припухлая, чувственная – совсем рядом. А он раньше и не замечал, что они такие. А теперь смотрел и, как дурак, взгляд не мог отвести. И тело – хрупкое, гибкое, податливое, в одно мгновение обрётшее особую материальность.

Марат чувствовал, как она дышала, каждый вдох и выдох, и, кажется, даже слышал, как бьётся её сердце – в трепетании тонкой жилки на шее, когда дотрагивался до той кончиками пальцев, в каждом её касании, обжигающем, дразнящем.

– Лерка! Что ты делаешь?

Что он делает? Он же взрослый мужик. Умнее, сильнее, старше. Неужели не справится с этим безумием?

Не справился. А ведь пробовал, снова и снова. Сам остановиться, её остановить. И так же раз за разом всё равно уступал – себе, ей, помутившему разум желанию.

Сумасшедшая девчонка. Откуда только в ней эта бушующая звериная страстность, эта бесстыжая дерзость? А он – как влюблённый пацан, до одержимости, до исступления. И крышу сносит, и вся холодная циничная взрослость испарилась бесследно.

Черешневая впитавшее летнее солнце спелость. Лерка! Жарко-то как. Сладко-то как. Пряно и терпко, непозволительно, греховно. И пусть, пусть. Пережить одновременно и ад, и рай. Если сам хотел, если она так хочет.

А после она, как котёнок за пазухой, свернулась у него под боком, положила ладонь на грудь, голову на плечо, уткнулась носом, согревала душевным теплом. А Марат не просто оттаивал в усталой томной полудрёме, плавился от нежности, дышал запахом её волос, её кожи, жил биением её сердца. Наощупь отыскал плед, подтянул к себе, укрыл, прежде всего её. Отогнав мысли о будущем, существуя только настоящим, провалился в спасительный сон, в который уже раз произнося её имя.