Глава 17

Исайя

Коди: Пойдем с нами.

Я: В сотый раз повторяю, я никуда сегодня не иду.

Трэвис: Мы всего в двух кварталах от твоего дома.

Я: Все еще никуда не иду. Я устал, и у меня болит спина из-за того, что я сегодня таскал вас обоих на своем двухколесном «гомере».

Коди: Я передумал. Не выходи.

Трэвис: Я сбегаю к тебе домой отлить, если очередь в баре не рассосется немного быстрее.

Коди: А я приду к тебе и притворюсь, что это мой дом, когда приведу кого-нибудь домой вечером. Не забудь прибраться. Я не хочу, чтобы кто-нибудь думал, что я неряха.

Я: Дверь будет закрыта для вас обоих.

Коди: Я сделал ключ.

Я: Коди, что, черт возьми, с тобой не так?

Трэвис: Коди наверняка трахался в твоей гостевой комнате, к твоему сведению.

Коди: Это не круто, Трэв.

Кай: Вот почему я отключаю звук в групповом чате.

Трэвис: Несколько раз, могу я добавить.

Я: В следующий раз, когда будешь здесь, ты поменяешь постельное белье и больше не будешь трахаться у меня дома. И больше не притворяйся, что это твое. У тебя своя квартира.

Коди: У меня есть соседи по комнате. Нет ничего сексуального в том, чтобы говорить кому-то, что он должен вести себя тихо, потому что у меня есть соседи по комнате.

Я: Больше не трахайся у меня дома.

Трэвис: Кто-то же должен трахаться у тебя дома. В наши дни твоя квартира практически монастырь.

Прямо за окнами моей квартиры кипит жизнь пятничного вечера. Бары переполнены, на улицах шумно, и вся моя команда где-то там наслаждается выходным вечером, а завтра у нас выездная игра. Ну, все, кроме моего брата, который дома со своей семьей. И я, который здесь один, в этой тихой квартире, потому что ложусь спать пораньше, зная, что завтра первым делом встречусь со своей женой в аэропорту, — это звучит гораздо привлекательнее, чем выпивка с приятелями.

Что, черт возьми, я делаю?

Это вопрос, который я задаю себе каждый день с тех пор, как это кольцо оказалось у меня на пальце.

Я слишком глубоко увяз, чертовски глубоко, и не знаю, где конец. И не хочу знать. Я наслаждаюсь этой маленькой игрой, в которую мы с Кеннеди играем, и она позволяет мне обращаться с ней так, как будто она моя. Вот только мой разум начинает путать игру с реальной жизнью. Мне все кажется искренним, и я понятия не имею, вызвано ли это моим собственным заблуждением, желанием, чтобы это было так, или она тоже это чувствует.

И вместо того, чтобы топить свои тревоги в компании друзей, я, как унылый придурок, собираюсь заказать пиццу, прежде чем снова отправиться спать в одиночестве.

По крайней мере, когда я возвращаюсь домой, я могу поспать в кровати. Этот чертов пол погубит меня и мою тридцати однолетнюю спину, но я отказываюсь спать рядом с Кеннеди, пока она не попросит меня об этом, но не из чувства вины. Больше никаких «ты можешь спать здесь, если хочешь». Мне нужно услышать, как она скажет, что хочет, чтобы я спал рядом с ней.

Мне нужно, чтобы она дала подала мне знак. А не продолжала избегать меня, играя в нашу маленькую игру.

Пока по телевизору показывают главные события лиги сегодняшнего дня, я хватаю телефон и набираю номер своей любимой пиццерии, но через две секунды раздается стук в дверь.

Чертов Коди. Или Трэвис. Мне нужны новые друзья.

Мне требуется некоторое время, чтобы добраться до двери, из-за того, что я поскользнулся сегодня, и у меня болит пах.

— Коди, богом клянусь. Я не лгал на счет своей квартиры…

Распахивая дверь, я ожидал столкнуться лицом к лицу с кем-нибудь из своих товарищей по команде, но увидел Кеннеди, стоящую на пороге.

— Привет, — тихо и нервно произносит она, при этом пытаясь храбриться.

А я только и делаю, что моргаю, как гребаный идиот, потому что уверен, что это мираж. Самый красивый мираж с каштановыми волосами, который когда-либо существовал. Когда начинаются галлюцинации из-за воздержания? Потому что сейчас я приближаюсь к девятимесячной отметке и начинаю кое-что понимать.

Я стряхиваю с себя оцепенение.

— Привет.

— Извини, ты ждал Коди?

— Нет. Нет, ты намного лучше Коди. — На ее губах появляется напряженная улыбка.

Эта женщина стоит у моей двери, пребывая не в своей тарелке, но почему? Я видел ее на поле менее двух часов назад.

Волосы Кеннеди спрятаны под бейсболкой. На ней все еще свадебные кеды, леггинсы и длинная футболка, поверх которой накинута джинсовая куртка безразмерного размера, которую я купил ей в Вегасе.

Она выглядит так чертовски мило, и это только усиливается из-за рассыпанных веснушек, затененных полями кепки, но лучше всего то, что она стоит у моей двери.

— Что ты здесь делаешь, Кенни?

— Я… эм… — ее голос дрожит, и она избегает смотреть мне в глаза. — Я подумала, что ты, возможно, собираешься куда-нибудь пойти сегодня вечером.

— И ты решила проверить, как я?

Мне нравится эта идея. Что она, возможно, ревностно относится к тому, что я гуляю по городу с парнями, поэтому пришла проверить это.

— Нет, — отвечаю я за нее. — Ты так не думала.

— Я… э-э-э… — ее маленькие ручки ерзают, и тут я вижу это. Моя кепка. Она держит в руках кепку команды и поднимает ее. — Ты оставила ее в своем шкафчике, и я подумала, что она может тебе понадобиться… если ты собираешься куда-нибудь пойти сегодня вечером.

Я хватаюсь руками за косяк, и мою понимающую улыбку невозможно сдержать. Она пришла сюда не из-за моей гребаной кепки, которую я намеренно оставил на стадионе. Она пришла, потому что сама этого захотела.

У меня такое же искушение устроить ей взбучку, как и затащить ее в дом и запереть дверь. Похитить свою жену и никогда не выпускать ее отсюда.

Я выбираю первое.

— Ты подумала, что мне может понадобиться кепка в полночь?

Она колеблется, ее внимание приковано к моей обнаженной груди.

— Да.

— И ты не подумала, что могла бы подождать и отдать мне это утром в самолете?

— У тебя с утра прическа… не очень. Я думала, что ты не захочешь выйти на улицу без кепки.

— С моей прической все всегда прекрасно, детка.

Она отдает мне кепку, но не уходит, ее ноги все еще прикованы к коврику у меня в прихожей.

Да, она нервничает и чувствует себя немного неуютно. Возможно, она впервые пришла к кому-то посреди ночи, но после трех лет ухаживаний за девушкой я собираюсь насладиться той ночью, когда она, наконец, пришла ко мне.

— Как ты узнала мой адрес, Кен?

Она отводит от меня взгляд.

— Спросила у Миллер.

— Чтобы вернуть мне кепку.

— Чтобы вернуть тебе кепку.

— И это единственная причина, по которой ты здесь?

Ее глаза снова находят мои, изображая уверенность.

— Да. Рада, что смогла помочь.

— И нет абсолютно никакой другой причины, по которой ты пришла? Тебе нужно с чем-то помочь? В какую игру ты хотела бы поиграть сегодня?

Она сглатывает, смотрит в сторону лифта, но не двигается ни на дюйм.

— Мне пора.

— Тогда почему же ты не уходишь?

Возражение застревает у нее в горле, ее карие глаза умоляют меня облегчить ей задачу. Расспросить ее, при этом не подвергать сомнению ее мотивы.

Но я не могу. Я хочу, чтобы она сама сказала мне. Мне нужно, чтобы она попробовала на вкус те годы пыток, которые я пережил, желая женщину, которой не мог обладать.

Разница в том, что она может обладать мной. Она может обладать мной всем, черт возьми.

Ей нужно только попросить.

После того, как проходит слишком много секунд, ни один из нас не признается, чего мы на самом деле хотим, Кеннеди направляется к лифту.

— Спокойной ночи. — Она вышагивает быстро, стремительно уносясь прочь от меня. Еще немного, и она бы побежала. — Увидимся в аэропорту.

— Кенни, — окликаю я ее, выходя в коридор, чтобы остановить. — Кто-нибудь когда-нибудь готовил для тебя?

Это единственный выход, потому что я влюбленный идиот, который не может спокойно смотреть, как она уходит. Я могу говорить об игре, но она всегда одержит верх, когда дело доходит до нас.

Кеннеди замедляет шаг, оборачивается, чтобы посмотреть на меня через плечо, и качает головой, говоря «нет».

— Похоже, ты хочешь попробовать что-то новенькое из своего списка, да? Как например, приготовить совместный ужин, прежде чем залезть на сайт знакомств.

— Думаю, совместный ужин хорошая идея. На самом деле я не планировала оставаться. Просто зашла отдать тебе кепку.

Я издаю смешок.

— Меня поражает, как кто-то может быть таким красивым и таким лживым одновременно.

На ее лице расцветает улыбка.

Я киваю в сторону открытой двери.

— Пошли, док.

***

— В какой момент мы поговорим о разных предметах?

Кеннеди сидит на моем диване, сбросив ботинки, куртку и кепку. Ноги у нее скрещены, каштановые волосы собраны в небрежный хвост, но она трижды пыталась поправить его, так что я знаю, что это не специальна. Ее тарелка со спагетти уже наполовину опустела, но я бы хотел, чтобы она ела помедленнее. Я бы хотел еще немного пофантазировать, представляя, как она уютно устроилась на моем диване.

— Я планировал притвориться, что их не существует, так что ешь свои макароны, как хорошая девочка, и перестань осматривать мою квартиру.

Кеннеди разражается смехом.

— Как ты можешь игнорировать надпись «Живи, смейся, люби» на двери своей спальни или тот факт, что рядом с входной дверью висит коврик «Благослови этот беспорядок»?» — Она запрокидывает голову в заразительной радости, и ее стройная шея выступает на фоне светлой кожи. — У тебя на кухне висит холст с бокалом красного вина, на котором написано: «Ты угостил меня мерло».

Я не удивился, когда ребята выбрали декор для моего дома, но теперь я благодарен им за то, что они выбрали самые дерьмовые вывески из возможных, потому что я редко вижу, чтобы эта женщина так смеялась.

— Исайя, — хихикает она. — Ты уж точно не коллекционер произведений искусства. Так вот что ты делаешь с миллионами, которые зарабатываешь каждый год?

Я не могу сдержать улыбки, когда сажусь напротив нее на диван с миской спагетти в одной руке и вилкой в другой.

— В этом году я проиграл в лиге фэнтези-футбола, и каждый из мальчиков должен был выбрать предмет декора, который я выставлю в квартире в течение всего года.

— Боже, это гениально. И сколько же женщин уже осмотрели их?

А?

— Нисколько.

Она игриво закатывает глаза.

— Конечно, нисколько.

Единственная женщина, которая приходила в эту квартиру с прошлого лета, в данный момент сидит на диване.

— Как тебе спагетти? — спрашиваю я.

— Очень вкусно. — Она съедает целую вилку, разговаривая с набитым ртом совсем не в стиле Кеннеди. — Пожалуй, я бы не отказалась от второй порции.

— Я довольно никудышный кулинар, но в моем арсенале есть три отличных рецепта, и это один из них.

— Ты собираешься приготовить мне как-нибудь остальные два?

— Ты вполне можешь уговорить меня на это. Но спагетти — мои любимые. Мама научила меня готовить соус в детстве.

Кеннеди медленно жует, наблюдая за мной.

— Она хорошо справилась.

— Она была отличным учителем.

— Она также хорошо тебя воспитала.

Черт меня побери.

Я разбираюсь в язвительной Кеннеди, застенчивой Кеннеди и даже в пьяной Кеннеди, но милой и честной Кеннеди? Вот уж нет.

Пока я сижу лицом к ней, вытянув ноги между нами, но согнув их, чтобы не занимать слишком много места, Кеннеди раздвигает свои, просовывая ступни между моими. Диван недостаточно длинный для моего высокого роста, но я не могу быть счастливее от того, что мне приходится делить его с ней, используя подлокотники для опоры, чтобы смотреть друг на друга во время полуночного ужина. Ее голос нежен, когда она говорит:

— Если ты когда-нибудь захочешь рассказать мне о ней, я с радостью послушаю.

Простая просьба, что если я захочу, она выслушает. Она не ждет. Не требует узнать о ней.

Я проглатываю все нежелательные эмоции, которые могли бы поселиться у меня в горле.

— На самом деле мне не нравится говорить о ней.

Потому что нет мира, в котором я мог бы притвориться, что я все еще не тот, убитый горем тринадцатилетний мальчик ждет возвращения своей мамы домой, а я не знаю, как сохранить на лице маску беззаботности, когда речь заходит о ней.

Босая нога Кеннеди касается моей, на губах появляется улыбка, которую я хочу поцеловать снова.

— Хорошо.

— Хорошо.

— Но эта женщина знала, как приготовить потрясающую порцию спагетти. — Кеннеди указывает на свою почти пустую тарелку.

Я смеюсь, ее слова вызывают у меня улыбку. Я редко улыбаюсь, когда говорю о маме.

— Дело не в том, что я не хочу рассказывать тебе о ней, Кен, просто я скучаю по ней. Очень сильно. Я прожил большую часть жизни без нее, чем с ней, и все равно не перестаю по ней скучать.

Она опускает миску к себе на колени, на ее губах появляется улыбка. Не жалостливая, а искренняя.

— Как ей повезло, что у нее есть два мальчика, которые любят ее так сильно. И как же тебе повезло, — продолжает Кеннеди, подталкивая меня коленом, — что у тебя была мама, которую ты любишь так сильно, что все еще скучаешь по ней спустя столько лет.

Я никогда не думал об этом с такой точки зрения. Я никогда не смотрел на те тринадцать лет, что прожил с ней, с благодарностью. Я всегда злился, что провел так мало лет с ней.

Но я хоть испытал материнскую любовь в отличии от Кеннеди.

— В некотором смысле, горе — это привилегия, — говорит она. — Любить кого-то так сильно, что не представляешь жизни без него. Я никогда такого не испытывала.

— Даже когда потеряла отца?

Она качает головой, занимаясь тем, что накалывает на вилку остатки лапши.

— Но я надеюсь, что однажды смогу полюбить кого-то так же сильно. — Она оптимистично улыбается, когда смотрит на меня. — Может быть, однажды даже по мне будут скучать.

Мое сердце замирает от ее надежды.

Кто, черт возьми, надеется, что кто-то будет скучать по ним?

Наверное, моя жена.

Кеннеди твердо решила уехать из Чикаго, и я знаю, что, когда она уедет, я буду скучать по ней каждый день. Каждый день я не буду думать о ее ямочках, которые прячутся, когда она хмурится, или о том, как она разгадывает кроссворды, или о том, как она прикусывает нижнюю губу, когда сосредоточена на работе. Но она не виновата, что еще не поняла моих чувства. Ее вырастили испорченные люди, которые не объяснили своей дочери, насколько она важна. Насколько она особенная и любимая.

Она хочет, чтобы я ее чему-то научил? Что ж, это один из уроков, который я обязательно вобью в ее голову.

— Еще одну порцию? — спрашиваю я, хватая ее и вставая слишком быстро.

Острая боль пронзает мой пах, да так быстро, что я не успеваю скрыть гримасу на лице.

— Что случилось?

— Ничего. — Ковыляя на кухню, я не могу скрыть грамоту.

— Исайя Родс. — Кеннеди садится. — Что случилось?

Положив руки на стойку, я медленно разминаю бедра, растягивая поврежденные связки.

Кеннеди встает с дивана, когда я не отвечаю, и внимательно изучает мои движения.

— Ты получил травму сегодня во время игры?

Черт.

Она одна из четырех человек, которые, как я надеялся, не узнают об этом.

— Когда в пятом иннинге я соскользнул на третью базу, у меня что-то хрустнуло в тазобедренном суставе.

— Почему ты не пришел на процедуру после игры?

Я раздраженно смеюсь.

— Чтобы ты прилюдно потирала мне пах? Мне не хочется, чтобы мальчики увидели, как у меня встает на жену.

— Что ж, дай-ка я сейчас проверю.

— Нет.

— Исайя, ты не можешь играть с травмой. Доктор Фредрик сойдет с ума из-за того, что ему не сообщили об этом сразу. Ты должен сообщить медицинскому персоналу, когда у тебя травма. Это прописано в твоем контракте.

— Что ж, я только что это сделал, но ты никому больше не говори, Кен. В этом нет ничего особенного, а они уж точно поднимут шумиху и отстранят меня от игр, которые мне не стоит пропускать. Будет немного обидно. Так что со мной все будет в порядке.

— У тебя может случится разрыв.

— Нет.

Она выпрямляется, скрестив руки на груди.

— Об этом мне судить. Мне нужно осмотреть тебя. Иди, ляг на диван.

— Я не помещаюсь на диване.

— Ну, тогда… — ее взгляд блуждает по моей квартире. — На кровати.

Мои брови взлетают вверх.

— Вы уверены в этом, док?

Она закатывает глаза.

— «Живи, смейся, люби», Исайя. Тащи свою задницу на кровать, чтобы я осмотрела твою травму.

Посмеиваясь, я ковыляю к двери комнаты и открываю ее, чтобы она вошла первой. Я наблюдаю, как ее глаза осматривают мою спальню, точно так же, как ранее мою квартиру. Я слежу за ее движениями, отмечая улыбку, появляющуюся на ее губах, когда она находит фотографию Макса в рамке на моем комоде, и беззвучный смех, который она издает, когда видит нарисованный холст с ярко-розовым единорогом, висящий над моей кроватью. Слова «Я волшебник» даже написаны блестящим серебром, а место было выбрано благодаря Трэвису.

— «Я волшебник»? С таким же успехом можно повесить над твоей кроватью надпись «Я хорош в сексе».

Я пожимаю плечами.

— Это ты сказала, не я.

Лежа на кровати, я держусь поближе к краю, где стоит Кеннеди, вытянув свои длинные ноги и заложив руки за голову. Я полностью раздет, за исключением пары спортивных штанов, которые низко сидят на бедрах.

Несмотря на то, что это ее работа, в этом моменте нет ничего профессионального. Мы в моей спальне, я почти голый, и мне до смерти хочется, чтобы руки этой женщины коснулись меня немедицинским способом.

— Вот это бедро болит? — спрашивает она, имея в виду мое правое, ближайшее к ней.

— Да. Я не знаю, потянул ли я его, когда рванул с базу или когда скользнул на площадку.

Кеннеди дотрагивается руками до моего бедра, исследуя и поглаживая его подушечками пальцев, согревая область и ища повреждения.

— Боль усилилась после окончания игры или осталась примерно такой же?

— Она осталась примерно такой же.

— Хм, — хмыкает она, прикусывая нижнюю губу от сосредоточенности.

Затем проникает пальцами в ложбинку, где соединяются моя нога и живот, и мое тело молит о том, чтобы Кеннеди прижалась к нему. Отчасти ее прикосновения к тому месту, где я всегда хотел ее почувствовать, а отчасти из-за того, что количество крови, приливающей к моему члену прямо сейчас, немного настораживает.

— Больно?

Я качаю головой, чтобы сказать ей «нет», и ее глаза подозрительно сужаются.

Она осторожно берет меня за колено одной рукой, прижимая пальцы другой к моему паху, буквально в нескольких дюймах от моего члена.

— Скажи мне, когда будет больно.

О, да, это действительно больно. Чертовски больно.

Конечно, я годами доставал Кеннеди, лежа на ее массажном столе, но у меня никогда по-настоящему не вставало от того, что эта женщина прикасалась ко мне на работе. Она врач, а я спортсмен, но мне очень трудно различить эту границу, когда я лежу, растянувшись на кровати, а ее пальцы впиваются мне в бедро.

Она отводит мою ногу в сторону, устраиваясь между ней и матрасом, прежде чем прижаться к моему паху, исследуя и обводя пальцами мои спортивные штаны.

Это пытка. Чертова пытка.

Как будто ее руки находятся там, где я хочу, но они делают не то, что мне нужно. Да, я женат на ней, но не так, как мне хотелось бы.

Я поднимаю глаза к стене над своей головой, пытаясь сосредоточиться на гребаном единороге, а не на единственной женщине, о которой я думаю, когда дрочу в душе.

Я глубоко выдыхаю.

— Все еще не больно? — спрашивает Кеннеди.

— Да. — Это слово вырывается с трудом, сквозь стиснутые зубы.

Я снова смотрю на нее, полностью сосредоточившись на своей задаче, пока она вращает мой сустав и надавливает на связки.

— Так тепло? — спрашивает она. Тепло? Боже помилуй. Все мое тело сейчас горит.

— Не-а.

— Можно я проверю? — Слава Богу, она не поднимает на меня глаз, ее внимание сосредоточено на том, как реагирует мой сустав, когда она двигает моим бедром.

— Угу.

Ее маленькая ручка проскальзывает под эластичный пояс моих спортивных штанов, пальцы скользят по моим связкам.

— Да, вот тут тепло.

Ни хрена себе. Вся моя кровь устремляется прямо в этом направлении.

Нахмурив брови, она нежно прижимается к моей плоти.

— Я думаю, у тебя просто растяжение связок. Мне не кажется, что это разрыв, так что это хорошо. Но тебе нужно регулярно прикладывать мазь, чтобы уменьшить боль.

— Да. Хорошо.

Кеннеди скользит рукой по суставу, в то же время ее мизинец проводит по моей лобковой кости, и от прикосновения к одному месту у меня в штанах, она возвращается в реальность, а я умираю от желания.

Она в ужасе переводит взгляд на меня.

— О Боже, мне так жаль! Я не хотела.

Она вытаскивает руку из-под ткани, но я хватаю ее за запястье, прежде чем она успевает отринуть от меня.

Я тяжело дышу, сверля ее взглядом.

— Я не…

— Но ты могла бы, — заканчиваю я за нее.

— Исайя.

— Ты поставила мне диагноз. У меня растяжение связок бедра. Работа официально закончена. Ты повела себя профессионально, а остальное меня не волнует. — Осторожно потянув ее за запястье, я кладу ее ладонь себе на низ живота. — Но тебе не обязательно вести себя профессионально сейчас, если ты этого не хочешь. — Я накрываю ее руку своей. — Я уж точно не хочу.