Глава 4

Проснулась Мишель внезапно, разбуженная ярким светом нового дня, струящимся по выгоревшим занавескам. Чихнув, поспешила подняться с постели, на которую и не помнила, когда прилегла. Всю ночь, будто сговорившись с кошмарами, на долгие часы завладевшими сознанием, ее преследовал запах щелочного мыла – резкий, отвратный, – от которого нестерпимо чесался нос. И пыль, сизым слоем укрывшая все вокруг, заставляла брезгливо морщиться и даже (хоть Мишель до сегодняшнего дня не замечала за собой такой чувствительности) провоцировала во всем теле неприятный зуд.

У них в Лафлере простыни приятно пахли лавандой. В хозяйских комнатах, всегда проветриваемых по утрам, витал изысканный аромат дорогих дальвинских духов. И на мебели невозможно было обнаружить ни единой пылинки. Аделис Беланже, помешанная на чистоте, строго следила за тем, чтобы дом самым тщательным образом убирался каждый день.

Кто бы мог подумать, что она окажется здесь. В этой затхлой, отвратительной клетке! Станет пленницей на чердаке. В явно проклятом высшими силами поместье. Будет спать на чужой постели, застланной несвежими простынями. А проснувшись, первое, что увидит, – огромный жирный паук на расчерченном перекрытиями потолке, обхаживающий трепыхающуюся в паутине полудохлую муху.

– Мерзость какая!

И секунды не прошло, как Мишель уже была на ногах. Опасливо оглядываясь, чувствовала, что желание помыться стремительно перерастает в навязчивую потребность. Но сколько ни искала кувшин с приготовленной для нее прохладной водой и таз для умываний, взгляд цеплялся только за старую рухлядь, снесенную сюда обитателями особняка.

Окружающая обстановка навевала тоску. На потолке, старательно оплетенный тенетами все тех же тружеников-пауков, на заржавленной цепи покачивался уродливый светильник, в котором доживал свой век огарок свечи. Керосиновая лампа с закопченным стеклом гордо возвышалась на приставленном к окну столе. К обшитым деревом стенам жались стеллажи, на полках которых темнели потрепанными корешками книги. Наверняка страницы в них изъели мыши. Пленница поежилась. Не то чтобы она боялась этих неизменных обитателей любого дома, просто они вызывали в ней глубокое отвращение.

В дальнем углу ютилось кресло-качалка с небрежно наброшенным поверх стареньким пледом. Наверное, чтобы прикрыть дыры, зиявшие в этом плетеном предмете унылого интерьера.

Книжные стеллажи мирно соседствовали с сундуками, испещренными проржавевшими металлическими полосками. Нашлось место и для хлама вроде ставших ненужными картинных рам, пары надколотых чашек (наверное, все, что осталось от некогда роскошного чайного сервиза) да фарфоровых кукол, коими были забиты верхние полки. В спальне ребенка или на кровати юной девушки те, что были целыми, смотрелись бы очаровательно. Наряженные в пышные, отороченные оборками платья да широкополые шляпки, красовавшиеся над кокетливо завитыми волосами.

Но здесь, на чердаке, куклы больше походили на экспонаты из музея ужасов. Мишель казалось, эти фарфоровые уродцы следят за ней, глядя на нее своими большими стеклянными глазами. Разумеется, удовольствие наблюдать за «гостьей» имели лишь те, у которых головы были на месте. У некоторых игрушек они попросту отсутствовали. Иным же недоставало рук или ног.

Имелось здесь также напольное зеркало, явно старинное, в мутной глади которого юной мисс Беланже с трудом удалось разглядеть свое отражение.

Вот уже несколько минут Мишель сверлила взглядом дверь, не решаясь к ней подойти. Да и зачем? Чтобы убедиться, что ее заперли, и испытать новый приступ отчаяния? Или же Гален снова проявил беспечность, решив, что никуда она отсюда все равно не денется…

– Надо проверить, – поколебавшись, сказала самой себе пленница, но так и не сдвинулась с места.

Снаружи раздались шаги. Мишель вся внутренне напряглась, готовясь к очередной схватке с Донеганом. А увидев вместо наследника Блэкстоуна молоденькую служанку, переступившую порог чердака, облегченно выдохнула.

Незнакомая рабыня, которую Мишель видела впервые, тихо проговорила:

– Я принесла вам завтрак, мисс. – Обойдя пленницу на почтительном расстоянии, поставила поднос на стол.

Поклонилась, собираясь быстро покинуть «комнату для гостей», когда Мишель ее окликнула:

– Здесь необходимо прибраться.

Девушка покорно кивнула и, все так же не поднимая головы, пролепетала чуть слышно:

– Я спрошу у хозяина. – После чего поспешила скрыться за дверью.

Как ни странно, оставив ту незапертой. Мишель удивленно хмыкнула, а обследовав добротную, крепко держащуюся на петлях створку, удивилась еще больше: дверь запиралась изнутри на щеколду.

Конечно, если мистер Чудовище пожелает заглянуть к ней в гости, эта железяка вряд ли его остановит. С другой стороны, с щеколдой все же спокойнее.

Позаботившись о своей безопасности, Мишель устроилась за столом. Аппетита не было, и даже любимые с детства вафли не вызывали в ней привычного гастрономического интереса. И тем не менее Мишель съела все до последней крошки, понимая, что незачем морить себя голодом. Силы ей еще пригодятся. Для войны с мерзавцем.

– Даже не надейся, Гален, что сдамся и упаду к твоим ногам, умоляя, чтобы забрал меня отсюда. Лучше на чердаке в пыли и грязи, зато подальше от тебя. Пока я не найду способ отсюда выбраться. А я его обязательно найду! Даже не сомневайся!

За этим страстным монологом ее и застала вернувшаяся на чердак служанка. Мишель услышала, как в дверь несмело постучались, и, только убедившись, что это рабыня пришла убираться, а не Гален пожаловал снова над ней издеваться, отодвинула щеколду.

К радости пленницы, служанка явилась не с пустыми руками. Принесла с собой ведро, метелку и тряпки.

– И еще обязательно постельное белье поменяй, – довольная пусть и крохотной победой над Донеганом (хоть что-то человеческое ему не чуждо) Мишель приступила к своему излюбленному занятию: принялась отдавать распоряжения. – И ковер нужно будет вытрясти. А потом почистить хорошенько. Гардины – выстирать. Можешь даже прокипятить… Я тебе мешать не буду. Посижу тут пока в кресле, почитаю что-нибудь. – Она скользнула рассеянным взглядом по книжным полкам, уже заранее морщась от мысли, что придется дотрагиваться до ветхих пыльных переплетов, и направилась к плетеному креслу, примеченному ранее.

– Господин сказал, – рабыня неловко кашлянула и, помешкав, все-таки продолжила: – что, если хотите жить в чистоте, вам придется… самой убираться.

От такого заявления Мишель оторопела и не сразу нашлась, что ответить. А когда к ней вернулся дар речи, служанки в комнате уже не было.

– Мерзавец! – воскликнула пленница, топнув для острастки ногой, хоть угрожать ей здесь было некому. Разве что только своим грозным видом Мишель надеялась распугать пауков. – Какой же ты все-таки мерзавец, Гален Донеган! Мало ты меня унижал. Теперь еще и это! Негодяй! – Она расстроенно поджала губы, по-детски хлюпнула носом и чуть слышно закончила: – Я ведь не умею убираться.

Огляделась растерянно, даже не представляя, с чего начать. Мелькнула мысль все-таки усесться в кресло и, спрятав лицо в ладонях, снова разреветься. Но это вряд ли решило бы проблему с уборкой. Сказав себе, что поплакать она вполне может и позже, в чистой, хорошо проветренной комнате, воинственно сжав кулаки, Мишель ринулась к окну.

Пусть очередная битва с Донеганом проиграна, но уж над всеми паразитами, что здесь развелись, она сегодня точно одержит победу! Другими словами, попросту их перебьет.

Окно ни в какую не желало поддаваться. Забравшись на стол, пыхтя и ругаясь, Мишель что было сил толкала грязную раму. От злости и напряжения скрежетала зубами, быстро покрываясь потом и пылью, из-за которой было не разобрать, какого все-таки цвета подоконник.

– Кажется, здесь не убирались с позапрошлого века. Или с самого возведения Блэкстоуна. – Она раздраженно дунула на прядь, назойливо падающую на глаза, и чуть не закричала от радости, когда растрескавшаяся рама поддалась.

В комнату ворвался теплый весенний ветер, ласковым касанием прошедшийся по разрумянившемуся лицу мятежницы. Мишель зажмурилась от удовольствия, жадно вдыхая свежий воздух, как будто глоток за глотком пила хмельной напиток свободы.

А открыв глаза, едва не свалилась со стола на пол. Сердце с силой ударилось о грудную клетку. Она постаралась укрыться за занавеской, чтобы, не дай Всевышний, Гален ее не заметил.

Окно чердака выходило на присыпанную гравием подъездную аллею, обрамленную разлапистыми кедрами. Мишель хорошо была видна площадка перед крыльцом и угрюмый раб, державший под уздцы двух лошадей. Первую – крупную вороную – оседлал Донеган. Резко дернув поводья, наследник Блэкстоуна устремился к воротам, чей кованый орнамент темнел на фоне буйной зелени перелеска, раскинувшегося за широкими створами. Вторая кобылка, серая в яблоках, досталась управляющему, верным псом потрусившему за своим господином.

– Чтоб вас аллигаторы на болотах сожрали, – от всей души пожелала обоим пленница.

Сдернув с окна занавески, не придумала ничего лучшего, чем утопить их в ведре, вода в котором тут же поменяла свой цвет.

Как ни странно, уборка помогла Мишель отвлечься и даже немного ее успокоила. Взобравшись на колченогий табурет, чихая и брезгливо морщась, она протирала подвешенный к потолку светильник, когда в распахнутое окно чердака долетели звуки отворяющихся ворот. А вскоре к ним прибавился и скрип колес, сопровождаемый мерным перестукиванием лошадиных копыт.

Экипаж огромной черной улиткой тащился к дому. Мишель вздрогнула, почувствовав, как ее захлестывает волнение напополам со смутным чувством предвкушения свободы, а сердце озаряет лучик надежды.

Табурет угрожающе покачнулся и опрокинулся на пол, когда Мишель, слетев с него радостной пташкой, кинулась к окну. Теперь юная бунтарка и не думала прятаться. Высунувшись наружу, жадно следила за приближением экипажа.

– Должно быть, мистер Донеган вернулся из своей поездки, – прошептала, готовая уже пуститься в пляс от счастья.

Мишель ни на мгновение не сомневалась, что уж он-то быстро прочистит Галену мозги, чтобы тому впредь неповадно было похищать молоденьких мисс. А заодно и этому гадкому Бартелу всыплет по первое число. Наверняка уволит, выдав ему самые отвратительные рекомендации. В их графстве он уже точно работу себе не сыщет.

А потом, горячо извинившись перед Мишель, мистер Донеган отправит ее к родителям.

Это Катрина и змеючка Аэлин слово брату сказать боятся. А уж Сагерт Донеган непременно найдет на сына управу, сумеет его вразумить.

В своих мечтах Мишель уже вбегала в собственную спальню и, достав спрятанную под половицей коробку, вынимала иголку из вольта.

– Скоро, очень скоро этому кошмару придет конец, – улыбаясь, как заклинание повторяла она.

Коляска остановилась у самого крыльца. Мишель пришлось старательно тянуть шею, рискуя вывалиться из окна, лишь бы разглядеть пожаловавшего к Донеганам незнакомца.

Увы, очень скоро пленнице пришлось признать: молодой человек, показавшийся из наемного экипажа, никак не мог быть Сагертом Донеганом.

Навстречу гостю уже спешили хозяйки Блэкстоуна. За те несколько дней, что провела Мишель в этом доме, ни разу ей не доводилось видеть Катрину и Аэлин в таком возбуждении. Особенно последнюю, смерчем слетевшую по ступеням крыльца и с радостным визгом повисшую на шее у молодого человека.

– Какая же она все-таки деревенщина!

Мишель почти не сомневалась, что перед ней ровесник Галена. Вот только лицо гостя разглядеть мешала светлая шляпа, оттененная черной лентой. Зато подтянутая широкоплечая фигура неизвестного джентльмена свидетельствовала не только о том, что он находится в отличной физической форме, но и что до заката жизни ему еще ой как далеко.

На госте были узкие горчичного цвета бриджи, заправленные в высокие сапоги. Из-под идеально скроенного сюртука выглядывала рубашка с модной нынче гофрированной манишкой, поверх которой был франтовски повязан широкий черный галстук.

Молодой человек обнял Аэлин. Вернее будет сказать, позволил той себя обнять. Затем, поклонившись (явно шутливо), поприветствовал улыбающуюся Катрину и велел слугам, молчаливо ожидавшим распоряжений, перенести в дом ручной саквояж, одиноко стоявший на стеганом сиденье экипажа. Да не забыть прихватить дорожный сундук, притороченный к коляске.

Будто почувствовав, что за ним наблюдают, незнакомец резко вскинул голову. Мишель не успела отпрянуть, пойманная взглядом прищуренных глаз, в которых плясали искорки веселья. А может, в них просто так причудливо отражалось солнце, превращая серебро его глаз (ей подумалось, что они у него обязательно должны быть серыми) в расплавленное золото.

Молодой щеголь приподнял за тулью шляпу, приветствуя юную красавицу, а потом послал ей не то ироничную улыбку, не то самую настоящую наглую усмешку.

Вспыхнув, пленница пожалела, что так опрометчиво сняла занавески, и, растерянная, опустилась на кровать, гадая, кто же пожаловал к Донеганам.

И какую из этого выгоду она сможет для себя извлечь.