Глава 11

Колдун Тафари вел жизнь отшельника, избрав для своего уединения болотистые окрестности «Белой магнолии». Артур Рутледж, владелец обширной сахарной плантации, а также гордый хозяин роскошного, обсаженного магнолиями особняка, и рад был бы избавиться от такого соседа, но опасался связываться с бокором[2] и повторять ошибки отца. Тот в свое время приложил немало усилий, чтобы выжить из этих заболоченных краев колдуна, но сошел с ума и застрелился прямо на глазах у своего малолетнего сына.

Та же участь постигла и бывшего хозяина Тафари: старик лишился рассудка и добровольно (якобы) распрощался с жизнью, прежде даровав молодому рабу из Каррики свободу. С тех пор прошло немало лет, но о «внушающем безумие» – вот что значило имя бокора в переводе с его родного языка – до сих пор вспоминали с трепетом и тут же спешили осенить себя святым знамением.

Сам колдун сторонился людей и был не рад, когда кто-нибудь из местных просил его о помощи. Впрочем, Тафари не на что было жаловаться – гости к нему наведывались нечасто. Юные девицы предпочитали обращаться со своими проблемами к Мари Лафо. Набожные матроны приходили в ужас от одной только мысли воспользоваться магией и во всех своих несчастьях предпочитали полагаться на милость Всевышнего. Ну а джентльменам гордость претила марать подошвы о пол убогой лачуги, которую окружали черные зеркала болот.

Сагерт Донеган не считал себя гордецом и уже давно понял, что колдуны Нью-Фэйтона и его окрестностей могут быть очень полезны. Надо только уметь находить с ними общий язык. Быть учтивым, а главное, щедрым. Тафари, поначалу относившийся к королю хлопка с настороженностью и даже враждебно, со временем привык к его визитам и благосклонно принимал подношения Донегана.

Добраться до жилища колдуна можно было только на лодке. Погруженный в тревожные размышления, Сагерт рассеянно вслушивался в плеск воды, зловонными брызгами рассыпавшейся от взмахов весел Дугала, его верного слуги.

Болота призраков… Мужчина усмехнулся своим мыслям. Лучшего названия для этих мест сложно было придумать. За минувшие века эта сине-черная вода приняла в себя столько душ лугару, рабов и даже белых, что он бы не удивился, если из зарослей осоки вдруг начало бы пробиваться потустороннее свечение и размытая белесая фигура медленно поплыла бы к ним.

Однако единственные, кто сейчас был не прочь к ним подплыть, а если повезет, то и закусить полуночными путниками, – были аллигаторы. Вот только их что-то останавливало. Быть может, отпугивало трепещущее над древками факелов пламя, от которого по темной глади болота стелились мутно-желтые дорожки. Или же присутствие в лодке хищника пугало… В Сагерте Донегане хозяева болот чувствовали существо еще более опасное, жестокое и кровожадное, чем они сами, а потому благоразумно отплывали от лодки подальше. Прятались за торчащими из воды корягами, укрывались за выступавшими над блестящей кромкой корнями старых кипарисов, с ветвей которых неряшливо свисали седые бороды ирсайского мха.

Люди старались избегать этих гнилых топей, кишащих аллигаторами, ядовитыми змеями и комарьем. Именно потому болота так полюбились Тафари, и именно потому из всех колдунов графства Сагерт Донеган выбрал его. Будучи уверенным, что каждая их встреча сохранится в тайне. Отшельнику попросту не с кем было здесь сплетничать.

А еще потому, что в сложившихся обстоятельствах Тафари был для него предпочтительнее всех. Сагерту нужен был колдун, способный влиять на человеческий разум и перекраивать тот по своему желанию.

В окнах хижины мелькали отблески света. Когда лодка причалила к илистому берегу, дверь в жилище бокора распахнулась, и в тусклом проеме показалась высокая худосочная фигура.

Сагерт велел слуге дожидаться его на берегу, а сам последовал за Тафари в хижину. Убогую снаружи, скудно обставленную внутри. Колдун был под стать своему жилищу: некогда синяя рубаха, в вырезе которой позвякивали амулеты, полиняла и выгорела на солнце. Брюки были залатаны, а обуви не имелось вовсе. Единственное, что в облике бокора было достойно внимания, – это его посох. Увенчанный черным черепом, из трещин которого торчали крашеные перья, а из глазниц, казалось, выбивалось демоническое свечение, он одновременно и пугал, и притягивал взгляд. Тафари шел, прихрамывая, тяжело опираясь на шест, и с явным наслаждением опустился в видавшее виды кресло, противно под ним заскрипевшее.

Сагерт расстегнул сюртук, запустил пальцы за ворот рубашки и дернул гадюкой овивший шею галстук. В хижине было жарко. Из-за огня, ярившегося в очаге, из-за свечных огарков, медленно таявших на полу под лепестками пламени. Оно выхватывало из полумрака символы веве, начертанные смесью из кукурузной муки и древесной золы. По-видимому, гость застал бокора за проведением какого-то ритуала или же прервал общение с лоа.

Даже сырость, которой тянуло с болот, не спасала от удушливого жара. Но Тафари не было жарко. Его кожа, угольно-черная, оставалась матовой. В то время как Сагерт весь покрывался испариной.

– Давненько ты сюда не захаживал, – проворчал пожилой колдун, опираясь обеими руками на посох. – Я уж решил, ты забыл дорогу к старому Тафари, Донеган.

Не желая ходить вокруг да около, Сагерт сказал:

– Тафари, у меня возникла проблема. Мой сын увлекся девушкой… А ты ведь знаешь, он скоро женится.

Жрец пренебрежительно фыркнул, всем своим видом давая понять, что это вовсе не проблема и что Сагерт Донеган его не уважает, если обращается к нему с такими пустяками.

– Ну так продай рабыню. Или избавься от нее другим, более надежным способом, – хищно сверкнули глаза колдуна, казалось, вобравшие в себя всю тьму безлунной ночи. Волосы его, седые и короткие, белесым пухом укрывали голову. – Болота с радостью примут еще одну душу.

– Она не рабыня, а сестра невесты. Он похитил ее!

Колдун задумчиво усмехнулся.

– Понимаю… Девчонка не может так просто исчезнуть.

– Последнее, что мне сейчас нужно, – это чтобы Беланже подняли на ноги все графство. Нельзя, чтобы отложили свадьбу! – Сагерт Донеган распалялся. – Мишель должна вернуться к родственникам, у которых сейчас якобы находится. И как можно скорее!

– Но при этом ты хочешь, чтобы она хранила молчание.

Сагерт устало кивнул.

– Разумеется. Если бы дело не было серьезным, я бы не стал тебя беспокоить. Ты умеешь мастерски играть с человеческим сознанием, заменяя реальное нереальным. Нужно уничтожить ее воспоминания и отправить к демоновым родственникам!

– Если в плену девушка испытала сильные потрясения, вычистить их из памяти будет непросто. Понадобится время и благоволение духов. Она будет мучиться. Страдать. От такого колдовства сходили с ума и сильные духом. А уж какая-то девчонка… Чары покалечат ее рассудок. Лучше пристрели девчонку, не гневи лоа.

– Повторяю, мне не нужно, чтобы она пропала и началось расследование. Мне не нужен траур. Мне нужна свадьба! Я знаю, что последствия неизбежны. Свихнется – значит, на то воля твоих лоа. Тафари, я щедро заплачу за помощь.

Некоторое время колдун молчал, и тишину, заполнившую старую лачугу, нарушали лишь далекие завывания одинокого зверя да тяжелое, напряженное дыхание гостя.

– Хорошо, я обращусь к лоа, – наконец проговорил отшельник, тихо повторив: – Но нужно время.

– Сколько?

– Две недели. Ей будет плохо. Придется следить за ней. Приведешь ко мне через тринадцать ночей – я войду в ее разум и создам там новые воспоминания.

– Я принес кое-что из ее вещей. – С этими словами хозяин Блэкстоуна достал из кармана сюртука завернутый в холщовую ткань локон, который Катрина срезала у спящей пленницы. Найденную среди вещей Беланже камею, что, по словам дочери, она надевала накануне вечером. И ночную сорочку, в которой спала последние ночи.

– Тринадцать дней, Сагерт, и забудешь о своей проблеме. Как она забудет о вас.

Всю обратную дорогу Донеган убеждал себя, что проблема и впрямь будет скоро решена. Даже если Мишель сойдет с ума, к тому времени, как Беланже начнут замечать странности в поведении средней дочери, старшая уже будет замужем за Галеном. Катрина и Аэлин обретут свободу.

Они все станут свободными.

Той ночью Сагерт так и не вернулся домой, решив заночевать в своем особняке на окраине Нью-Фэйтона. Ему было тошно от собственного малодушия, но сил посмотреть в глаза девочке, которая, возможно, в скором времени его стараниями обезумеет, он в себе так и не нашел.

В ту ночь Сагерта Донегана как никогда остро терзало осознание того, какое же он чудовище.

Мишель стояла, обеими руками вцепившись в спинку кровати, и, задержав дыхание, цедила сквозь стиснутые зубы:

– Туже.

– Но, мисс…

Казалось, еще немного – и под корсетом затрещат ребра.

– Еще.

– Но…

– Туже, и не спорь!

– Как вам будет угодно, – сдалась рабыня. Дунула на курчавую прядь, выбившуюся из-под цветастого тиньона, и с силой, на какую только была способна, дернула за шнуровку корсета.

Один раз, другой – у Мишель уже мутнело в глазах.

– Достаточно, – выдохнула она, понимая, что, если служанка продолжит проявлять усердие, она вот прямо сейчас лишится сознания.

Слишком рано. Она его обязательно лишится позже на треклятом пикнике. Только бы не проводить время с Донеганом!

Записка, в которой Гален рассыпался любезностями и приглашал «гостью» осчастливить его своим присутствием на лоне природы, привела Мишель в исступление. Раньше она восхищалась галантностью молодого человека, а теперь все в нем ее раздражало. За своими изысканными манерами наследник Блэкстоуна прятался, как за карнавальной маской. В моменты, когда походил на зверя, он пугал ее, но хотя бы был настоящим.

Игра в джентльмена Мишель уже порядком поднадоела.

И сегодня, в это ясное воскресное утро, рассыпавшее по чердаку блики света, вместо того чтобы радоваться возможности вырваться из давивших на нее стен Блэкстоуна, она наказывала себя за ошибки недавнего прошлого. Намеренно терпела боль, позволяя пластинам из китового уса тисками сжимать талию. Так, что даже вздохнуть толком не получалось. А уж когда начнет есть под пристальным надзором Донегана, точно грохнется в обморок. В нее теперь и маковой росинки не поместится, ни глоточка сладкого пунша.

И поделом ей! Ей и мерзавцу Галену, настроившемуся на приятный день на свежем воздухе.

– Вы и так такая тоненькая. – Рабыня с улыбкой оглядывала кареглазую красавицу, скользя восхищенным взглядом по покатым плечам, осиной талии, округлым, но без лишней пышности бедрам гостьи.

«Неудивительно, что хозяин на ней помешался, – подумала служанка и, бесшумно хмыкнув, про себя добавила: – Оба хозяина».

– Почти прозрачная. Тоньше вашей талии, мисс, я ни в жизнь не встречала!

– Я тоже, – шепотом призналась Мишель, рассматривая свое отражение в мутной глади зеркала и чувствуя, как ее, словно якорь ко дну, непреодолимо тянет к кровати.

Но следовало продолжать играть в стойкого оловянного солдатика, ведь еще нужно было обрядиться в платье – очередной подарок Галена. Светлое, воздушное, в темно-синий цветочек – оно бы отлично смотрелось на любой из фарфоровых кукол, что бесцеремонно пялились на нее своими стеклянными глазами с верхних полок.

– А что же мистер Кейран, не поедет с нами? – Мишель прикусила язык, но поздно: вопрос уже был озвучен.

Зачем она это сказала?! Зачем вообще о нем подумала?! Думала вчера и продолжает думать сегодня!

Мало ей, что ли, одного безумца-брата?!

– Мистер Кейран был приглашен на барбекю к О’Фарреллам. Как и мистер Гален. Но мистер Гален предпочел провести время с вами.

– Я безмерно рада…

Пленница тяжело вздохнула, наблюдая за тем, как рабыня берет оставленные в плетеном кресле полотняные нижние юбки. Флоранс придет в бешенство, когда узнает, что Галена не будет на празднике. А если Кейран возьмет и что-то ей ляпнет…

Мишель пожалела, что подумала о младшем брате в тот самый момент, когда взвизгнула щеколда, отъезжая в сторону, и перед запылавшей праведным гневом и смущением пленницей, продолжавшей стоять перед зеркалом в одном нижнем белье – корсете и кружевных панталонах, – предстал улыбающийся Кейран Донеган.

Мишель вырвала у остолбеневшей служанки юбку и швырнула ей в непрошеного гостя, негодующе воскликнув:

– С ума сошел! А если бы я была голая?!

– На то и был расчет. – Стянув растекшуюся по плечу кружевной волной юбку, молодой человек на миг зажмурился, позволяя себе насладиться сладким, дурманящим запахом, что источала пленница. Ее кожа, рассыпавшиеся по плечам волосы, аппетитные прелести, которые тонкое белье скорее подчеркивало, чем скрывало. Будто намеренно распаляя воображение, умоляя скорее избавиться от льнущей к хрупкой фигурке ткани… Кейран тряхнул головой, прогоняя обволакивающее наваждение, и расплылся в привычной усмешке. – Но, видимо, дважды так везти не может.

– Ты ведь собирался к О’Фарреллам. Вот и катись к ним. – Мишель сдернула с постели простыню и поспешила в нее завернуться.

Молодой человек скользнул по рабыне взглядом и повелел коротко:

– Иди. Я сам помогу мисс Беланже одеться.

– Вот еще! – Мишель ощутила себя полыхающим факелом. От злости, что вызывал в ней Кейран… и того, другого чувства, которому никак не получалось дать определение.

– Или, если повезет, раздеться.

Мишель почудилось, в глазах Донегана отразилось то самое объявшее ее пламя. И простыня, которую одеревеневшими пальцами продолжала прижимать к груди, не спасала от откровенно-бесстыдного, раздевающего взгляда.

Секунда, две, и расстояния между ней и хищником уже не осталось. Хищником, от которого пахло чем-то горьковато-пряным. Наверное, именно этот запах, что неизменно сопутствовал Кейрану, предательски кружил голову. И костюм из тонкого блестящего сукна, темно-коричневый, как шоколад, тоже горький, ему необычайно шел, – рассеянно отметила про себя Мишель.

– Ты, кажется, забыл про Аэлин. Свою невесту, с которой летом собрался обвенчаться. Вот в ее спальню и таскался бы!

– Ревнуешь? – Не в силах бороться с искушением, Донеган протянул к ней руку.

Она отпрянула, и Кейран, ругая себя за несдержанность, был вынужден отступить. Оглядевшись по сторонам, нахмурился, отмечая, в какой дыре демонов братец держит свою драгоценную пленницу. Адана чердак вполне устраивал. Да и подвал, в который ему пришлось перебраться по приказу хозяина, тоже не вызвал у раба-великана протестов. Голему Катрины вообще было без разницы, где селиться и в каких условиях проводить однообразные дни своей однообразной жизни.

– Зачем пришел, Кейран? – Мишель гордо вздернула подбородок. Своей дерзостью, непокорностью как будто бросала вызов ему и целому миру.

Она не сломалась, несмотря на все с ней случившееся, не утратила стержня.

Стойкая девочка. Готовая до последнего сражаться за себя и свою честь. Следующая мысль вызвала в Кейране всплеск раздражения. Мишель просто еще не поняла, что, если Гален сорвется, сражение тут же закончится.

– Хотел удостовериться, что ты в порядке.

И это было правдой. Поспешный отъезд отца и его туманное обещание во всем разобраться всю ночь не давали Кейрану покоя. Удивительно, что Гален отнесся к родительским словам так спокойно. Будто и вовсе не придал им значения, и стоило ему оказаться за дверями отцовского кабинета, тут же с головой ушел в грезы о плененной девушке. Такое поведение было ему несвойственно. Пусть они давно не виделись, но брата Кейран знал лучше, чем кто бы то ни был. Знал, как самого себя, и чувствовал, с ним что-то не так. Вот только никак не мог понять, что же именно.

– Удостовериться, что до меня еще не добрался твой сумасшедший братец? – грустно усмехнулась бунтарка и вывела тонким пальчиком какую-то закорючку на поверхности стола. – Или ваш похотливый управляющий?

В первые мгновения Кейран даже не понял, что она только что сказала. А когда до него дошел смысл ее слов, подался к ней и резче, чем следовало бы, произнес:

– Объяснись!

В карих, лучистых, словно янтарная смола, глазах читался страх.

– Мишель?

– Ничего, просто… – Она отвела взгляд, крепче сжала на груди простыню. Не то боялась, что он сорвет с нее эту тряпку, не то, сжимая кулаки, пыталась скрыть дрожь в пальцах. – Он насмехался, глумился… Ненавижу! Сказал, что когда Гален… мной натешится, то… отдаст меня ему.

Всего каких-то несколько минут назад Кейрану виделось, как он стаскивает со своенравной красавицы эту импровизированную тогу. А теперь, наоборот, хотелось туже запеленать ее в демонову простыню. Во все простыни, что только нашлись бы в доме. Кроме единственной, которую он бы приберег для управляющего. Вздернул бы на ней ублюдка и смотрел, как тот беспомощно трепыхается.

– Бартел тебе больше слова не скажет.

Кейрану было незнакомо смущение, а стыдиться он разучился, кажется, еще в младенчестве. Но сейчас, как свои собственные, ощутил эти чувства. Которые испытывала Мишель в его присутствии. Отвернулся, не желая больше мучить девушку, но не успел сделать и пары шагов по направлению к выходу, как услышал нервное:

– Не надо! Люди вроде Бартела – подлые, мстительные. Злопамятные. Я для него что рабыня. Лучше с ним вообще не связываться.

– Не связываться лучше со мной. – Кейран обернулся, чтобы ободряюще улыбнуться, но Мишель от его улыбки почему-то поежилась. Пришлось брать пример с Галена и примерять на себя маску добряка-джентльмена, чтобы она успокоилась. Наигранно-беззаботным тоном он посоветовал ей не забивать свою прелестную головку пустяками, к которым, разумеется, относился и управляющий, и сказал на прощание: – Служанка сейчас вернется, поможет тебе собраться. Не скучай без меня, ангел.