Глава 3

После нашей великой битвы прошла почти неделя, а на душе всё равно скребли кошки. Вроде и победили, и радоваться надо, а не получалось. Вересково потихоньку приходило в себя: тут стучат, там строгают, пахнет свежим деревом. Но радости в воздухе не было. Вместо неё — липкий, тихий страх. И, как бы горько ни было это признавать, главной страшилкой для всех тут была я.

Я честно пыталась делать вид, что ничего не замечаю. Зарылась в работу с головой: с утра до ночи помогала травнице Аглае, варила какие-то мази, лечила раненых, даже пыталась учить местных сорванцов буквам. Но стоило мне выйти на улицу, как я тут же ловила на себе эти взгляды. Настороженные, колючие, полные страха. Всё, больше не было для них Наташки-целительницы. Теперь я была Сила. Непонятная, чужая, а потому — опасная.

В тот день погода решила окончательно испортить мне настроение. Небо затянуло серой хмарью, и заморосил мелкий, противный дождик, от которого хотелось залезть под одеяло и не вылезать до весны. Как назло, в нашей лавке закончилась вся чистая вода. Тяжело вздохнув, я схватила два пустых ведра и понуро побрела к колодцу.

— Ну и погодка, — пробурчал у меня в кармане Шишок, который предусмотрительно спрятался от сырости в тепло. — Самое то для того, чтобы сидеть у печки и грызть орешки! А мы, как дураки, тащимся под дождём за какой-то водой! Хозяйка, а давай ты им всем по личному дождю в бочку наколдуешь? И ходить никуда не надо! Представляешь, как они тебя зауважают? Наверное… Хотя могут и побить. Люди, они такие… непредсказуемые.

Я шла, уставившись себе под ноги и стараясь ни на кого не смотреть. Уже у самого колодца до меня донеслись тихие женские голоса. Это были мои соседки: тётка Палагея, женщина суровая, но справедливая, и молодая Дуняша. Они набирали воду и о чём-то вполголоса шептались. Я не хотела им мешать и уже собиралась переждать в сторонке, как вдруг услышала то, что для моих ушей совсем не предназначалось.

— …и не пускаю я своего Митьку со двора, — со вздохом говорила Палагея, вытягивая тяжёлое ведро. — Ох, боязно мне, Дуняш.

— И не говори, Палагеюшка, — вторила ей Дуняша. — Я свою Алёнку тоже дома держу. Раньше носятся, как угорелые, по всей деревне, не загонишь. А теперь — страшно. Вдруг что?

— Вот-вот, — закивала Палагея. — Сила-то у неё, у Наташки нашей… она ж чужая, не наша, не людская. А ну как разозлится, или настроение у неё плохое будет? Рукой махнёт — и что тогда? Детишки-то, они ж глупые, под горячую руку и попадут. Нет уж. Лучше от греха подальше.

Я замерла. Вёдра, которые до этого казались почти невесомыми, вдруг налились свинцом и с оглушительным грохотом выпали у меня из рук. Женщины испуганно вскрикнули, обернулись, и, увидев меня, застыли с открытыми ртами. А потом, не сговариваясь, подхватили свои вёдра и почти бегом бросились прочь, расплёскивая воду.

А я так и осталась стоять одна посреди улицы. Простые бабские слова, сказанные без злобы, а от обычного материнского страха, ранили меня куда сильнее любого оружия. Это из-за меня они боятся. Это я, сама того не желая, заперла их детей в домах. Я — их главный страх. Не железные твари, не князь-самозванец, а я. Девочка, которая просто хотела помочь.

Как я добралась обратно до лавки, помню смутно. Мир вокруг схлопнулся, а в ушах набатом стучали слова: «Лучше бы ты сюда не приходила!».

Я вихрем влетела в дом, со всей силы захлопнула тяжёлую дубовую дверь и с грохотом задвинула массивный засов. Всё, с меня хватит.

— Хозяйка, ты чего? — испуганно пискнул Шишок, выглядывая из кармана. — Ты зачем дверь заперла? А если с пирожками кто придёт? Мы же всю выгоду упустим! Это не по-хозяйски!

Но я его уже не слышала. Я медленно сползла по двери на пол, обняла колени и спрятала в них лицо. Огромное, липкое чувство вины накрыло меня с головой. Какая же я спасительница? Я — чудовище. Проклятие этой деревни.

В дверь осторожно постучали.

— Ната, дитя, открой, — раздался за дверью встревоженный голос Аглаи. — Что случилось? Ты чего заперлась?

Но я не могла ей ответить. Не могла издать ни звука. Я просто сидела на полу в своей маленькой крепости, которая в один миг стала моей тюрьмой, и беззвучно плакала. Я не хотела никого видеть. Не хотела ни с кем говорить. Я просто хотела исчезнуть, чтобы эти люди снова смогли жить спокойно, не боясь меня и моей проклятой силы.

***

Пока я сидела в своей лавке и занималась любимым делом — жалела себя, — мой маленький колючий друг по имени Шишок, кажется, был занят совсем другим. Он долго-долго сидел в самом тёмном углу, похожий на сердитую сосновую шишку, и что-то бубнил себе под нос. Время от времени он так яростно чесал лапкой за ухом, что чуть не падал. Наконец, он решительно встряхнулся, отчего его иголки встали дыбом, как у дикобраза, и с боевым кличем спрыгнул с полки. В его крошечных глазках-бусинках полыхал огонь праведного гнева и жажды мести.

«Ну всё, моё терпение лопнуло!— думал он, расхаживая по полу, как заправский полководец.— Моя хозяйка, величайшая из величайших, спасительница этого города, сидит тут и разводит тоску! А всё из-за кого? Из-за каких-то глупых сплетниц! Они должны были ей пироги носить и в ножки кланяться, а они что? Распускают слухи! Это же прямое оскорбление! И не только её, но и меня — её гениального и незаменимого советника! Ну, раз по-хорошему они не понимают, придётся объяснить по-плохому! Хотели нечистую силу? Будет им нечистая сила! По высшему разряду!»

С этими мыслями маленький, но очень отважный диверсант превратился в бесшумную тень. Он просочился в щель под дверью, которую сам же и проковырял на всякий случай, и выкатился на тропу войны. План его был прост, как валенок, и коварен, как лиса в курятнике. Он собирался устроить главным деревенским болтушкам незабываемое шоу, чтобы они на своей шкуре почувствовали, что такое настоящее колдовство, а не их дурацкие выдумки.

Первой в его чёрном списке значилась тётка Палагея. Эта кричала громче всех про «нечеловеческую силу». Шишок, который за время своих шпионских вылазок изучил деревню вдоль и поперёк, точно знал, где у неё что припрятано. Он шмыгнул в её погреб, где в приятной прохладе дожидались своего часа глиняные крынки со свежайшим утренним молоком.

«Так-с, начнём, пожалуй, с молочных продуктов,— деловито пробормотал он, потирая свои крошечные лапки-веточки.— Говорят, от ведьм молоко киснет? Что ж, не будем разочаровывать публику!»

Он порылся в своём чешуйчатом тельце, где у него был устроен целый склад полезных вещей, и извлёк оттуда крошечный, сморщенный корешок какой-то очень противной болотной травы. С довольным хихиканьем, похожим на шуршание сухих листьев, он бросил его в самую большую и красивую крынку. Молоко тут же обиженно зашипело, пошло отвратительными пузырями и на глазах превратилось в комковатую, дурно пахнущую жижу.

— Вот тебе, старая сплетница! — прошептал он и, ужасно довольный первым успехом, отправился дальше.

Следующим пунктом его гениального плана было свежевыстиранное бельё. Палагея как раз развесила его на верёвке во дворе. Белоснежные простыни и рубахи гордо полоскались на ветру, сияя чистотой, словно флаги капитуляции перед его хозяйкой.

«Безобразие!— нахмурился Шишок.— Слишком чисто. Надо срочно это исправить!»

Он ловко, как цирковой акробат, вскарабкался по бревенчатой стене дома на крышу и с любопытством заглянул в печную трубу. Набрав полную пригоршню липкой, жирной и очень чёрной сажи, он дождался, когда порыв ветра дунет в нужную сторону, и с победным кличем «За хозяйку!» сдул всё это чёрное богатство прямо на белоснежные простыни. Эффект был просто сногсшибательным. Идеально чистое бельё в одно мгновение покрылось уродливыми серыми разводами и кляксами, словно на нём станцевала дюжина чертей.

Но маленький мститель и не думал останавливаться. Его следующей жертвой стала молодая Дуняша, которая так боялась отпускать свою дочку на улицу. Шишок знал, что Дуняша — лучшая в деревне рукодельница и страшно гордится своими идеально смотанными клубками ниток. Прокравшись к ней в избу через приоткрытое окно, он нашёл заветную корзинку, стоявшую на самом видном месте.

«Ах, какая прелесть!— с притворным восхищением прошептал он, глядя на ровные, разноцветные клубочки. —Какой идеальный порядок! Это же просто преступление против вселенского хаоса! Сейчас мы тут наведём настоящий творческий беспорядок!»

И он принялся за дело с энтузиазмом художника-авангардиста. Он прыгал, кувыркался, катался по этим клубкам, с упоением спутывая разноцветные нитки. Он работал с таким азартом и вдохновением, что через десять минут вся корзинка превратилась в один гигантский, радужный, безнадёжно запутанный колтун. Распутать такое было под силу разве что целому полку терпеливых монахов, да и то вряд ли.

Уставший, перепачканный в саже и пыли, но ужасно довольный собой, Шишок вернулся в нашу лавку. Он вернулся в лавку и тихонько забился в свой угол, свернулся клубочком и заснул с блаженной улыбкой, предвкушая завтрашний переполох.

И переполох случился. Да ещё какой!

Утром деревню разбудил не крик петуха, а такой истошный вопль, что с крыш посыпалась труха. Это кричала тётка Палагея. Она стояла посреди своего двора, потрясая в воздухе крынкой с вонючей жижей и указывая дрожащим пальцем на свои перепачканные сажей простыни.

— Ведьма! Ведьма осерчала! — голосила она на всю улицу. — Прокляла! Молоко испортила, бельё изгадила! Это она нам за наши слова мстит! Ой, беда-а-а! Спасайтесь кто может!

Тут же из соседнего дома выскочила заплаканная Дуняша. В руках она держала гигантский комок спутанных ниток, похожий на мёртвую разноцветную кошку.

— И ко мне забралась, иродово племя! — рыдала она в голос. — Всю пряжу мне спутала, всю работу испортила! Что ж это делается-то, люди добрые! Конец света наступает!

Эффект от диверсии Шишка оказался совершенно, абсолютно, катастрофически обратным. Деревенские жители, и без того напуганные до икоты, восприняли эти мелкие пакости не как чью-то злую шутку, а как прямое доказательство моей ведьминской силы. Они не просто боялись. Теперь они были уверены, что я — злая, мстительная колдунья, которая за косой взгляд может превратить в жабу. Слухи о моей «нечеловеческой силе» и «страшном нраве» вспыхнули с новой, утроенной силой и понеслись по деревне, обрастая жуткими подробностями.

Шишок, который с огромным интересом наблюдал за всем этим из окна, медленно сполз с подоконника. До его маленькой колючей головы наконец-то дошло. Он хотел помочь. А в итоге подлил в костёр страха целую бочку масла, превратив тихий ужас в громкую, паническую истерию.

«Ой, — только и смог пискнуть он, виновато пряча глаза под иголками. —Кажется, я немножечко… перестарался».