Глава 62 · Огуднево

Поезд замедлил ход, и я прильнула к окну, вглядываясь в знакомые очертания. Маленькая станция, заросшая травой перрон, старая скамейка, на которой мы когда-то с мамой ждали электричку. Здесь всё было таким родным, таким настоящим.

Я вышла из вагона, и первое, что я сделала — глубоко вдохнула. Воздух здесь был совсем другим. Не московским, не спёртым, не пропахшим бензином и пылью. Он пах травами, цветами, нагретой солнцем землёй и ещё чем-то неуловимо домашним. Тем, что забыть невозможно.

Здесь он меня не найдёт. Здесь спокойно.

Я пошла по тропинке, ведущей от станции в сторону деревни. Ноги сами несли вперёд. Мимо проплывали знакомые с детства пейзажи: берёзовые рощицы, поля, заросшие клевером, деревянные дома с резными наличниками.

Вот только раннее детство моё прошло не здесь. Не в этой деревне.

Моё детство — это Петровское. Маленькая деревушка в двадцати километрах отсюда, где жила бабушка. Там я бегала босиком по росе, там научилась плавать в местном пруду, там впервые влюбилась — в мальчишку из соседнего дома, который так и не узнал об этом. Петровское — это запах бабушкиных пирожков, скрип колодезной цепи и бесконечное лето, которое, казалось, никогда не кончится.

А сюда, в Огуднево, мы переехали позже. Мне было уже пятнадцать, когда мама с тётей Верой решили поменяться домами. У деревенских всё просто: захотелось быть поближе к Москве — поменялась. Вот так мы и оказались здесь. Тётя Вера уехала в Петровское, в бабушкин дом, а мы остались в Огудневе.

Городским такого не понять. Им кажется странным: как можно вот так взять и обменять дом на дом? А у нас — запросто. Решили — и поменялись. И вот уже десять лет мы живём здесь.

Петровское осталось в воспоминаниях. Но Огуднево стало домом.

Я спустилась с пригорка и вышла на сельскую дорожку. Солнце припекало вовсю — начало июля, самое лето. Золотистые лучи пробивались сквозь кроны деревьев, рисовали на земле причудливые узоры. Вдох. Выдох. Воздух здесь особенный. Не городской. Чистый, прозрачный, пьянящий.

А вот и наш дом.

Он стоял в окружении высоких тополей, чуть покосившийся от времени, но такой родной. Большой, деревянный, с резными наличниками и зелёной крышей. Когда-то тётя Вера сказала: «Этот дом для тебя, сестра, и для племянницы».

Я толкнула калитку. Знакомый скрип — его я узнала бы из тысячи. За домом залаяла соседская собака, где-то закудахтали куры. Всё как всегда. Всё по-прежнему.

Из дома выбежали Соня и Зоя — две вихрастые девчонки, мои маленькие сёстры. Средней, Соне, десять. Младшей, Зое, восемь. Они повисли на мне, облепили со всех сторон, затараторили наперебой:

— Лиза! Лизка приехала! Ура! А что привезла? А долго будешь? А пойдём на речку?

Я засмеялась сквозь слёзы, обнимая их.

— Всё потом, девчонки. Дайте хоть вздохнуть.

Из дома вышла мама — в переднике, с мокрыми руками, улыбающаяся.

— Лизонька, — сказала она, обнимая меня. — Ну наконец-то. Заждались.

Я уткнулась носом в её плечо и закрыла глаза.

Здесь можно было спрятаться. Здесь можно было залечить раны. Здесь меня никто не найдёт.

Я зашла в дом, поставила сумку в прихожей и прошла на кухню. Мама побежала хлопотать у плиты, что-то варила, помешивала. Запах стоял такой домашний, такой родной, что у меня снова защипало в глазах.

— Лизонька, садись, — сказала она, кивая на табуретку. — Сейчас поешь. Устала с дороги?

— Немного, — ответила я, садясь.

Мама повернулась ко мне, оглядела с ног до головы. В глазах её было тепло, но и что-то ещё — материнская проницательность, от которой ничего не скроешь.

— Ой, Лизка, — вздохнула она. — Какая красавица. Худенькая только… А парень-то есть?

Я замерла. Вот так, в лоб. Никаких предисловий.

— Нет, мам, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Как у такой красавицы — и нет парня? — удивилась она. — А мне подруга сказала, ты противозачаточные меняешь.

Я внутренне простонала. Ну Светлана Петровна, ну разболтала! Конечно, мамина подруга, гинеколог… Они же всё друг другу рассказывают.

— Мам, — начала я, чувствуя, как щёки заливает краской. — Начались головные боли, только из-за этого. Врач сказала сменить препарат.

— А она мне сказала, что ты активную половую жизнь ведёшь, — прищурилась мама.

— Мам! — я уже горела. — Сказала так, чтоб не подумала, что я монашка. Просто… ну, для профилактики.

Мама посмотрела на меня долгим, понимающим взглядом. Потом улыбнулась.

— Мда, — сказала она. — У вас, у москвичей, свои нравы.

— Мам, ну чего ты, — я попыталась перевести всё в шутку.

— Ладно, — махнула она рукой. — Ешь давай. Потом поговорим.

Я взяла ложку, но аппетита не было. Перед глазами стояло одно — то фото. И его лицо. И эта боль, которую я пыталась спрятать даже от себя.

— Лиз, — вдруг сказала мама. — Ты если что — говори. Я же вижу, что-то не так.

— Всё хорошо, мам, — соврала я. — Просто устала.

Она кивнула, но в глазах осталось сомнение. Материнское сердце не обманешь.

— Кстати, Лиза, — сказала мама, ставя передо мной тарелку с наваристым супом. — Макс приехал. Помнишь его?

Я замерла с ложкой в руке.

Макс…

Имя отозвалось где-то в груди тёплым, давно забытым эхом. Перед глазами вдруг всплыла картинка: лето, пыльная дорога, ветер в лицо и его смех.

Макс. Первая настоящая любовь. Если можно так назвать то, что было в семнадцать лет.

Мы встретились, когда мне было семнадцать, ему — восемнадцать. Он был высоким, стройным, с вечно растрёпанными русыми волосами и озорными глазами. У него был мопед — старенький, дребезжащий, но для нас тогда он казался верхом свободы.

Мы гоняли на этом мопеде по просёлочным дорогам, ветер свистел в ушах, а я вцеплялась в его куртку и визжала от восторга. По вечерам ходили на дискотеку в местный клуб — там пахло дешёвыми духами, играла попса, а мы танцевали медляки, прижавшись друг к другу.

Ничего серьёзного у нас не было. Только за ручки держались, да целовались — робко, по-детски, замирая от каждого прикосновения. Он был красивым. Очень.И улыбка с ямочками на щеках…

А потом он уехал в Питер, учиться. Я — в Москву. Мы переписывались какое-то время, но потом всё сошло на нет. Первая любовь осталась в прошлом, в том лете, в запахе пыльных дорог и звуке мопедного мотора.

— Помню, — ответила я маме, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Конечно, помню.

— Заходил вчера, — сказала мама. — Спрашивал о тебе. Такой вырос, красавец. Инженером работает в Питере, в отпуск приехал. Фирму с отцом открыл. Большим человеком стал.

— Понятно, — кивнула я, уткнувшись в тарелку.

— Может, увидитесь? — с надеждой спросила мама. — Посидите, вспомните молодость.

— Мам, не надо, — мягко сказала я. — Я не за этим приехала.

Она вздохнула, но спорить не стала.

— Ладно, как знаешь. А он хороший парень.

Я промолчала. Мысли о Максе смешались с мыслями о нём. О Демиде. О том, что сейчас моя жизнь разделилась на «до» и «после». И никакой Макс из прошлого уже ничего не изменит.

Я сидела за столом, ковыряясь в тарелке, когда в кухню влетели Соня и Зоя. Они всегда появлялись вот так — шумно, внезапно, заполняя собой всё пространство.

— Лиз! Ты поела? — закричала Соня, подскакивая ко мне. — Смотри! Я третий класс закончила на одни пятёрки!

Она сунула мне под нос потрёпанный дневник, разрисованный наклейками. Я пролистнула — действительно, сплошные пятёрки. Ровные, аккуратные, как сама Соня.

— Умница, — искренне сказала я, обнимая её. — Горжусь тобой.

Соня расцвела. А Зоя уже теребила меня за рукав.

— Лиза! А я гимнастикой занимаюсь, как ты и Соня! — выпалила она, сияя. — Хочешь, покажу?

— Покажи, — улыбнулась я.

Зоя тут же отбежала в центр кухни, встала ровно, подняла руки и сделала колесо. Не идеально, но старательно. Потом встала на мостик, выгнувшись, и посмотрела на меня снизу вверх.

— Ну как? — спросила она.

— Здорово! — похвалила я. — Молодец.

Она выпрямилась, подбежала ко мне и обняла.

— Ты долго будешь? — спросила она, заглядывая в глаза.

— Не знаю, — честно ответила я. — Наверное, пока не надоем.

— Ты никогда не надоешь! — закричали они хором.

Я улыбнулась. С ними было легко. С ними можно было забыть о боли, хотя бы на время.

— Ладно, бегом на улицу, — сказала мама, заходя. — Дайте Лизе отдохнуть с дороги.

— А пойдём на речку? — тут же предложила Соня.

— Попозже, — пообещала я. — Сначала разберу вещи.

Они убежали, и в кухне снова стало тихо. Я посмотрела в окно, на залитый солнцем двор, и вздохнула.

Здесь можно было спрятаться. Здесь можно было залечить раны. По крайней мере, я очень на это надеялась.

Я зашла в свою старую комнатушку.

Дверь тихо скрипнула, и я ступила внутрь, будто в прошлое. Всё так же, как было, когда я уезжала в Москву. Ничего не изменилось.

Узкий диван у стены, покрытый пледом, который мама связала ещё когда я в школе училась. Стол у окна — деревянный, старый, весь в царапинах от ручек и циркулей. Шкаф с одеждой, которая давно вышла из моды, но мама всё хранила: «Вдруг пригодится». И книжный шкаф — моя гордость. Заполненный до отказа книгами, которые я собирала годами. Классика, детективы, любовные романы — всё, что помогало мне сбегать от реальности.

Моя юность. Она застыла здесь, в этих стенах.

Я подошла к столу. На нём всё ещё стоял старый компьютер. Плоский экран, который мама купила в 2011 году, когда такие только появились. Я помню, как она принесла его, уставшая после работы, но счастливая.

— Должно быть не хуже, чем у одноклассников, — сказала она тогда, ставя коробку на стол.

Мама всегда переживала об этом. Чтобы у меня было не хуже, чем у других. Чтобы я не чувствовала себя бедной родственницей.

Я провела пальцем по монитору. Пыль. Давно здесь никто не включал этот компьютер.

Мама работала на двух работах, чтобы у нас всё было. Чтобы я могла учиться, чтобы сёстры ни в чём не нуждались. Она никогда не жаловалась, никогда не просила помощи. Просто делала.

Я села на диван, обхватила колени руками и закрыла глаза.

Здесь можно было быть собой.

Но в голове всё равно крутилось одно — он. Его глаза. Его голос. И та боль, которую я пыталась спрятать даже от себя.