Глава 72 · Тревога

Я сидела на крыльце своего дома в Огудневе, грелась на утреннем солнышке и смотрела, как сёстры носятся по двору с игрушечным мячом. Здесь было спокойно. Хорошо. Москва казалась далёким сном, а он — ещё более далёким.

Телефон зазвонил. Тётя Вера.

— Лизонька, — начала она без предисловий. — Тут такое дело… Демид ночевал. У забора. В машине.

— Что? — я не поверила.

— Да, представь себе. Вторые сутки уже стоит. Я выхожу — а он там. Уезжать не собирается. Говорит, пока не узнает, где ты, не уедет.

Я молчала. В голове не укладывалось.

— Лиза, что происходит? — спросила тётя Вера. — Вы поссорились?

— Да, — тихо ответила я. — Можно сказать и так.

— Может, поговорите? — предложила она. — А то он тут, судя по всему, неделю проторчит. Упёртый, как бык.

Я закусила губу. Мысли заметались.

— Тёть Вер, — сказала я наконец. — Передайте ему, чтобы уезжал. Я не готова говорить. И не о чем говорить. Всё кончено.

— Лиз…

— Тёть Вер, пожалуйста. Просто передайте.

Она вздохнула.

— Хорошо, Лизонька. Как скажешь. Но он… он упёртый. Боюсь, не уедет.

— Это его проблемы, — ответила я. — Спасибо, что сказали.

Я повесила трубку и уставилась в одну точку.

Он там. У забора. Вторые сутки. Зачем ты приехал? Ведь всё кончено.

Слёзы снова подступили, но я заставила себя не плакать. Не сейчас.

Я сидела на крыльце, сжимая телефон, и пыталась унять дрожь в руках.

Я набрала Наташку. Она ответила сразу.

— Лизка! — заорала она. — Ты где? Я уже с ума схожу!

— В Огудневе, — ответила я. — У мамы.

— А… ну ладно. Ты как?

— Нормально, — соврала я. — Наташ… что происходит?

— Ой, — она вздохнула. — Да лапшу вешают, что не изменял. Кир мне уже все уши прожужжал.

— Серьёзно? — спросила я.

— Да вот, — фыркнула Наташка. — Даже Кир его защищает. Спелись два кобеля.

— Мда… — протянула я. — Прикрывают измену.

— Ага, — согласилась она. — Я уже строчу заявление на увольнение.

— Наташ! — ахнула я.

— Задолбали! — рявкнула она. — Спрашивают, где ты. Я им ничего не говорю, конечно.

— Ты не сказала? — уточнила я.

— Нет, конечно, — усмехнулась она. — Я не дура. Демида в офисе второй день нет.

— Да, я знаю, — сказала я. — Он в Петровском.

— О, ничего себе! — Наташка удивилась. — А что он там делает? Там же тебя нет…

— А у меня прописка там, — объяснила я. — Он, видимо, по ней искал.

— Аааа, — протянула она. — Поняла. Ха, рядом, но не там.

— Ага, — кивнула я.

— Ну пусть мучается, кобель, — злорадно сказала Наташка. — Поделом ему. Ладно, — сказала Наташка. — Ты держись. Я с тобой.

— Спасибо, подруга.

Я повесила трубку и посмотрела в сторону Петровского. Там, в паре часов езды, он стоял у забора. И ждал.

Предательское сердце тянулось. Каждой клеткой, каждой жилкой оно рвалось туда, к нему. Хотелось вскочить, побежать, сесть в первую попавшуюся машину и помчаться в Петровское. Увидеть его глаза, услышать его голос, прижаться к нему и забыть обо всём.

Но я заставляла себя сидеть.

— Нельзя, — шептала я. — Нельзя.

Я смотрела на свои руки. На пустоту, которая осталась после него. Надо вычеркивать. Постепенно. Чем дальше — тем быстрее привыкну. Свыкнусь с мыслью, что его нет. Что никогда не было.

Он никогда не был моим.

Я повторяла это как мантру, пытаясь вбить себе в голову. Мы встретились случайно. Случайно переспали. Случайно влюбилась я. А он… он просто играл. Играл в отношения, пока не вернулась настоящая любовь. Дура, какая же я дура.

Слёзы снова потекли, но я их не вытирала. Пусть. Никто не видит.

Я уставилась в одну точку, и пыталась не думать о нём. Получалось плохо. Мысли всё равно возвращались к Демиду, к его машине у забора, к его обещаниям, которые теперь казались ложью.

— Эй, Лиза, лови мяч! — крикнула Соня.

Я не успела среагировать. Мяч прилетел прямо мне в грудь, да с такой силой, что я ахнула.

— Аууу… — застонала я, хватаясь за грудь. — Больно!

— Да перестань, — Соня подбежала, ничуть не смущаясь. — Я ж не сильно кинула!

— Всё равно больно, Сонь! — я потёрла ушибленное место.

— Ты неженкой в Москве стала, Лиза, — заявила сестра.

— Неправда, — буркнула я, но спорить не хотелось.

Я потрогала грудь. Место удара припухло и болело. Даже дотронуться было неприятно. Наверное, месячные скоро — грудь всегда чувствительная перед ними становится.

— Мам, — крикнула я в сторону дома. — Я дойду до магазина.

— Конечно, — отозвалась мама, выходя на крыльцо. — А что надо-то?

— Да прокладки, — ответила я. — Кажется, скоро начнутся.

— О, хорошо, — кивнула мама. — Значит, к противозачаточным ты быстро привыкла. Организм перестроился.

— Ну да, наверное, — согласилась я.

Я спрыгнула с крыльца и пошла по тропинке к магазину. Грудь всё ещё саднило после Сониного удара.

— Ну и рука у Соньки, — пробормотала я. — Тяжёлая. Аж до сих пор больно к груди прикасаться.

Я шла и думала о своём. О месячных, которые должны начаться. О том, что цикл, наверное, восстановился. О том, что жизнь продолжается, даже когда кажется, что она кончилась.

Я зашла в магазин. Маленький, деревенский, пахнущий хлебом и чем-то ещё домашним. На кассе, как всегда, сидела баба Нюра — местная достопримечательность, женщина лет семидесяти, с острым языком и вечно любопытным взглядом. Она знала всё обо всех и никогда не стеснялась спрашивать напрямую.

— Ой, Лизка, ты что ль? — всплеснула она руками, увидев меня. — Какими судьбами? Давно не виделись!

— Я, баба Нюра, — улыбнулась я, подходя к прилавку. — К маме приехала, в отпуск.

— Как ты поздоровела, — она оглядела меня с ног до головы, прищурившись. — Худенькая, глазёнки большие… А че грудь-то трёшь? Беременна, что ли?

Я поперхнулась.

— Нет, вы что! — замахала я руками.

— А чего трёшь? — не унималась она. — Я ж помню, когда Зойкой была мать твоя беременна, грудь так болела — дотронуться нельзя было. Первый признак, считай.

— Да нет, — я покраснела. — Сонька мячом зарядила, больно. Я за прокладками.

— Ааа, — протянула баба Нюра, но в глазах её всё ещё горело любопытство. — А я-то думала… Вон, у молодых теперь это часто — залетают, а потом не знают, что делать. А ты уж не маленькая, 25 лет, поди.

— Баб Нюр, ну что вы, — я уже горела вся. — Нет у меня никого.

— Совсем никого? — усомнилась она. — Красивая девка, а никого? Не верю.

— Только если от святого духа, — ляпнула я и сама испугалась своей шутки.

Баба Нюра засмеялась.

— Ох, Лизка, насмешила, — утирая слёзы, проговорила она. — Ладно, держи свои прокладки. А если что — ты скажи, я молчать умею.

— Да ничего нет, — я быстро расплатилась и выскочила из магазина.

На улице перевела дух. Щёки горели, сердце колотилось.

— Глупости, — прошептала я. — Просто глупости.

Я вышла из магазина и остановилась, прислонившись к стене. Сердце колотилось где-то в горле, щёки горели после разговора с бабой Нюрой.

— Никак, — прошептала я. — Невозможно.

Я заставила себя мыслить логически. Противозачаточные я пью регулярно. Каждый день, в одно и то же время. Ни разу не пропустила. График соблюдаю идеально. Уже больше двух лет, привыккла кк таблетккам, на автоматизме пью уже.

Значит, ничего быть не могло. Точка.

А если бы даже и было — слишком рано для признаков. Я читала, что первые симптомы появляются не раньше, чем через пару недель после зачатия. А у меня…

Я посчитала в уме. Нет, не может быть. Месячные скоро. Перед ними всегда грудь болезненная. Гормоны, все дела.

Я глубоко вздохнула и пошла к дому. Солнце припекало, в воздухе пахло летом и свободой. Нормальные мысли постепенно вытесняли тревогу.

Я ускорила шаг. Дома ждали сёстры, мама, ужин. Обычная жизнь, в которой не было места страхам.

— А может, побочка? — прошептала я. — Вдруг это от новых таблеток?

Я остановилась посреди дороги, достала телефон. Мамина знакомая, Светлана Петровна, — гинеколог, которая меня наблюдала. Она должна знать.

Я набрала номер.

— Алло? — раздался её бодрый голос.

— Светлана Петровна, здравствуйте, это Лиза Волкова, — сказала я.

— Ой, Лизочка, привет! — обрадовалась она. — Как ты? Что-то случилось?

— Да нет, — я замялась. — Вопрос есть. По поводу новых противозачаточных.

— Слушаю, дорогая.

— Я пью их уже несколько дней, — начала я. — И заметила, что грудь стала очень чувствительной. Болит при прикосновении. Это нормально?

— А, ну да, — ответила она. — Такое бывает. Организм привыкает к новым гормонам. Может быть болезненность груди, небольшая тошнота, перепады настроения. Это всё побочные эффекты первой недели.

— То есть это не… — я запнулась.

— Не беременность? — закончила она за меня. — Лизочка, если ты пьёшь таблетки регулярно, то вероятность минимальна. А болезненность груди — это как раз признак адаптации. Не волнуйся.

Я выдохнула.

— Спасибо, Светлана Петровна. Просто испугалась немного.

— Всё хорошо, дорогая. Если что-то беспокоит — звони. А через месяц приходи на контрольный осмотр.

— Хорошо, спасибо.

Я повесила трубку и улыбнулась. Показалось. Просто показалось.

— Всё нормально, — сказала я себе. — Просто побочка.

Я пошла к дому, чувствуя, как тревога отпускает. Жизнь налаживалась.

* * *

Прошёл день.

Месячных нет. Грудь болит.

Я просыпалась, трогала, надеялась, что сегодня начнётся. Ничего.

Прошёл ещё день. Тётя Вера позвонила, сказала: «Уехал твой москвич». Я выдохнула. Ну слава богу. Хоть это закончилось.

Но месячные не пришли.

Ещё день. Грудь всё болит. Я трогала её каждые полчаса, ждала, прислушивалась к себе. Ничего.

— Сколько она будет болеть? — прошептала я в пустоту комнаты. — Вечно? Месяцами?

Тревога снова поднялась, липкая, противная. Я больше не могла это игнорировать.

Я набрала Светлану Петровну.

— Светлана Петровна, это снова Лиза, — сказала я, когда она ответила.

— Да, Лиз, слушаю, — голос её был спокойным, деловым.

— Скажите, а грудь теперь всегда болеть будет? — выпалила я. — Три дня уже болит. А месячных нет.

Она помолчала.

— Три дня? — переспросила она. — А какой у тебя цикл обычно?

— Ровно 30 дней, — ответила я. — Как часы.

— И сейчас какая задержка?

— Два дня, — выдохнула я. — Всего два, но грудь болит уже три. Такого никогда не было.

— Лиз, — мягко сказала она. — При адаптации к новым таблеткам цикл может сбиться. Задержка до недели — это нормально. А болезненность груди — тоже побочка.

— Но… — начала я.

— Никаких «но», — перебила она. — Ещё неделю понаблюдай. Если через семь дней месячных не будет — приходи, сделаем тест. А пока не накручивай себя.

— Хорошо, — выдохнула я. — Спасибо.

Я повесила трубку и уставилась в стену.

Неделя. Ещё неделя ожидания.

Я лежала на кровати и смотрела в потолок. Грудь болела так, что хотелось выть.

— Бесит, — прошептала я. — Тупые таблетки.

Лучше бы голова болела. С головой хоть как-то можно справиться — выпил таблетку и всё. А что поможет от сисек? Ничего. Только терпеть.

Я перевернулась на бок — больно. На спину — чуть легче, но грудь всё равно давила, ныла, пульсировала. Спать на животе вообще невозможно. Касаться — кошмар. Случайно заденешь — и чувствуешь себя так, будто поставили синяк.

Демид отошёл на второй план. Совсем. Потому что сиськи болели сильнее, чем разбитое сердце. Ирония, блин.

Я встала, пошла на кухню за водой. Проходя мимо мамы, она повернулась и задела меня локтем. Прямо в грудь.

— Ай, мам! — взвизгнула я, хватаясь за ушибленное место.

— Что такое? — удивилась она. — Я же слегка.

— Ты по груди дала! — простонала я. — Надавила!

— Лиз, я дотронулась слегка, — мама посмотрела на меня с подозрением.

— Не дотронулась, а надавила! — я чуть не плакала. — Больно же!

Мама прищурилась.

— Лизонька, а чего это грудь так болит? — спросила она. — Месячные скоро?

— Скоро, — буркнула я. — Наверное.

— Странно, — покачала головой мама. — У тебя никогда так не болело.

— От таблеток новых, — ответила я. — Побочка.

— Ааа, ну тогда понятно, — кивнула она. — Терпи, доченька. Привыкнет организм.

Я вздохнула и пошла обратно в комнату. Легла, уставилась в потолок.

— Когда это кончится? — прошептала я.

Грудь ныла. А Демид… Демид был где-то там, далеко. И почти не вспоминался.