Эпилог 2 · Малышам год

Декрет, бессонные ночи, бесконечные кормления, пелёнки, первые шаги, первые слова. Двойня — это, конечно, счастье. Но ещё это бешеный темп, в котором невозможно остановиться ни на минуту.

Утро. Я лежала в постели, прислушиваясь к тишине. В доме было подозрительно тихо. Слишком тихо.

— Малышка… — прошептал Демид, притягивая меня к себе.

— Ммм? — промычала я, ещё не проснувшись до конца.

— Подозрительно тихо, — сказал он.

Я вскочила, как ужаленная.

— Чёрт! — выдохнула я. — Вдруг свалились с лестницы⁈

Демид рассмеялся. Громко, довольно.

— Лиза, ложись, — он потянул меня обратно. — Всё хорошо.

— Какое хорошо⁈ — возмутилась я. — Почему тихо⁈

— Потому что мама моя приехала вчера вечером, — спокойно ответил он. — Они с ней. Молоко сцежено, всё под контролем.

Я выдохнула и откинулась на подушку. Ну да. Точно. Я и забыла.

Демид посмотрел на меня. Я была в его рубашке — на голое тело, как любила спать. Тело, к слову, пришло в форму быстро. Спортивное, подтянутое. А вот грудь… грудь от кормления стала просто невероятной. Пятый размер. Тяжёлая, чувствительная, его наваждение.

— Иди сюда, моя сочная самочка, — промурлыкал он, притягивая меня ближе.

— Демид!.. — ахнула я.

— Дааа… — выдохнул он, проводя языком по соску.

Я вздрогнула, чувствуя, как по телу разливается жар.

— Демид, — прошептала я. — Дети…

— Лиз, я хочу свою малышку.

Я закусила губу. Он был прав. Мы давно не были вдвоём при свете дня.

— Ну… — протянула я.

— Ну? — передразнил он, снова припадая к груди.

Я застонала, запрокидывая голову.

— Папочка… — выдохнула я.

— Да, малышка, — ответил он, не отрываясь. — Да…Какие они… — выдохнул он, сжимая мою грудь.

Я стонала, запрокинув голову. Соски стали невероятно чувствительными после кормления — каждое прикосновение отдавалось сладкой болью во всём теле.

— Боже, Лиза… — прошептал он, отрываясь на секунду. — Как же ты стонешь…

— Продолжай… — умоляла я. — Ещё… ах…

Он послушно вернулся к груди, вбирая сосок в рот, посасывая, покусывая. А его рука скользнула ниже, между ног.

— Какая мокрая, — выдохнул он. — Уже?

— Для тебя… всегда…

Он начал раздвигать пальцами складочки. Медленно, дразняще, изучающе.

Я вскрикнула. Чувствительность зашкаливала.

— Чёрт, — выдохнул он. — До чего ж чувствительная… И всё такая же узкая.

Он вставил два пальца. Глубоко, сразу.

Я застонала, выгибаясь навстречу. Он двигал ими внутри — медленно, ритмично, находя самые чувствительные места. А большим пальцем давил на клитор.

— Папочка… — простонала я.

— Что, малышка?

— Ещё… глубже…

Он ускорился. Пальцы вбивались в меня, растягивая, подготавливая. Я текла, сжималась вокруг них, теряла рассудок.

— Кончи для меня, — приказал он.

— Да… папочка…

И я кончила. Крича, выгибаясь, сжимаясь вокруг его пальцев. Он смотрел, как я теряю себя, и улыбался.

— Моя, — прошептал он. — Только моя.

— Твоя, — выдохнула я.

Он вынул пальцы, облизал их, глядя мне в глаза.

— А теперь… — начал он.

— Теперь ты, — закончила я. — Хочу тебя. Внутри.

Он нависал надо мной, тяжёлый, горячий, такой родной. Его глаза — тёмные, расширенные, с этим безумным огнём, который загорался только для меня. Я смотрела в них и тонула, проваливалась, теряла себя.

— Ну что, Власьева Елизавета Павловна, — прорычал он, и голос его вибрировал где-то внутри меня, отдавался в самой глубине. — Теперь не сбежите.

— Никогда, — выдохнула я, чувствуя, как тело уже отзывается на каждое его слово, как низ живота пульсирует в предвкушении. — Никогда, ах… ещё…

Он вошёл.

Резко. Глубоко. Сразу до конца.

Я закричала, вцепившись в его плечи, чувствуя, как он заполняет меня целиком. Его член — твёрдый, горячий, большой — распирал меня изнутри, касаясь самых глубоких точек.

Он замер на секунду, давая мне привыкнуть, чувствуя, как я сжимаюсь вокруг него.

— Какая же ты узкая, — выдохнул он. — Всегда как в первый раз.

Он начал двигаться.

Сначала медленно, но глубоко. Выходил почти полностью, оставляя внутри только головку, и снова входил, растягивая, дразня, заставляя меня сжиматься вокруг него сильнее. Я чувствовала, как его головка скользит по стенкам, как находит самые чувствительные места, как давит на ту точку внутри, от которой у меня темнеет в глазах.

— Папочка… — стонала я. — Да… так… ах…

— Что, малышка? — рычал он, ускоряясь.

Его член двигался внутри меня — ритмично, мощно, глубоко. Я чувствовала, как становится ещё твёрже с каждым моим стоном, как набухает, а его лобок тёрся о мой клитор.

Каждое движение, каждый толчок — и его тело касалось этого маленького, набухшего комочка нервов. Я выгибалась, чувствуя, как от этого трения по телу разливается жар, как клитор пульсирует, наливается кровью, требует большего.

— Боже… — выдохнула я. — Клитор… так… ах… ещё…

Он усмехнулся, замедляясь, чтобы помучить меня.

— Что, малышка? Хочешь, чтобы я поиграл с ним?

— Да… папочка… пожалуйста… умоляю…

Его рука скользнула между нами. Пальцы нашли клитор — набухший, пульсирующий, готовый, мокрый от моих соков. Он начал играть.

Медленно сначала. Круговыми движениями, дразня, задевая, оттягивая крайнюю плоть. Потом быстрее, ритмичнее, в такт его движениям внутри меня. Он надавливал, кружил, дёргал, заставляя меня сходить с ума.

Я закричала.

Это было слишком. Слишком хорошо. Его член входил и выходил, растягивая меня, заполняя до краёв. А пальцы на клиторе — давили, кружили, дёргали, заставляя меня визжать.

— Чёрт, — выдохнул он. — Как течёшь… Как сжимаешься…

Я чувствовала, как влага течёт по бёдрам. Звуки стали влажными, откровенными. Каждый его толчок сопровождался этим мокрым звуком, сводящим с ума.

— Слышишь? — прошептал он. — Как ты течёшь для меня

— Слышу… ах… папочка…

Он ускорился. Его член вбивался в меня снова и снова, глубоко, до упора.

— Папочка… я сейчас… — выдохнула я, чувствуя, как внутри нарастает знакомое напряжение.

— Кончай, — приказал он, усиливая давление на клитор.

И я кончила.

Волна накрыла с головой, вымывая все мысли. Я кричала, выгибалась, сжималась вокруг его члена так сильно, что он зарычал. Внутри всё пульсировало, взрывалось, текло.

— Боже… — выдохнула я, когда волна отпустила. — Какой же ты… горячий…

Он не останавливался. Продолжал двигаться, растягивая моё удовольствие. Его пальцы снова нашли клитор, и я поняла, что сейчас кончу снова.

— Ещё, — рычал он. — Ещё раз. Я хочу, чтобы ты кончила для меня снова.

— Не могу… — всхлипнула я, но тело уже отзывалось. Это было на грани боли и наслажданея и я падала в этот омут снова.

— Можешь. Для меня.

Он вонзился глубже, и я кончила снова. Крича, выгибаясь, теряя себя.

Я потеряла счёт. Были только его руки, его член, его голос. Каждый раз, когда я думала, что больше не могу, он находил способ заставить меня кончить ещё.

— Какая же ты… — выдохнул он, глядя на меня. — Как много в тебе… как сильно ты можешь…

— Только для тебя, — выдохнула я. — Только для тебя, папочка.

Он зарычал, ускорился и кончил в меня.

Горячие струи заполнили меня, я чувствовала, как они заливают всё внутри, как смешиваются с моими соками. Его член дёргался, выплёскивая последние капли. Я чувствовала, как его сперма наполняет меня, как она горячая, густая, как заполняет.

Мы замерли. Тяжело дышали.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— И я тебя, — ответил он.

Мы лежали обнявшись, мокрые, уставшие, счастливые. И в этом моменте было всё наше счастье, но внизу ждали дети.

— Встаем? — спросила я

— Даа…пора становиться папочкой для детей — сказал с усмешкой Демид

Мы встали, привели себя в порядок. Я накинула лёгкое платье, Демид — домашние штаны и футболку. Переглянулись, улыбнулись и пошли вниз.

Из гостиной доносился смех — детский и взрослый. Мы зашли и замерли на пороге.

Татьяна Семёновна сидела на ковре посреди комнаты, окружённая игрушками. Пашка и Полинка — наши годовалые двойняшки — ползали вокруг неё, пытаясь стащить друг у друга яркие кубики.

— Ооо, мои любимые! — воскликнула Татьяна Семёновна, увидев нас. — А мы тут играем вовсю!

Пашка, заметив папу, радостно загукал и пополз к нему. Полинка, более серьёзная, осталась у бабушки, изучая новую игрушку.

— Справились без нас? — спросил Демид, подхватывая сына на руки.

— Ещё как! — гордо заявила свекровь. — Мы и кашу съели, и в пирамидки поиграли, и даже немного поспали.

— Вы чудо, — улыбнулась я, садясь на диван. — Спасибо вам огромное.

— Ой, да ладно, — отмахнулась она. — Я же бабушка наконец-то. Это моё законное право — возиться с внуками.

Полинка подползла ко мне, уцепилась за ногу и требовательно загукала. Я взяла её на руки, прижала к себе.

— Соскучилась, маленькая? — прошептала я, целуя её в макушку.

Демид сел рядом с Пашкой на коленях, обнял меня свободной рукой.

— Хорошо, — сказал он. — Как же хорошо.

— Да, — согласилась я. — Очень.

Мы сидели в гостиной, окружённые детским смехом и бабушкиной заботой, и я чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете.

Звонок в дверь разорвал уютную тишину.

— Где наши крестникииии⁈ — раздался с порога голос Наташки, прежде чем я успела открыть.

Она влетела в прихожую, как ураган, сметая всё на своём пути. За ней с улыбкой вошёл Кирилл, с пакетами подарков в руках.

— Тише ты, — засмеялась я, обнимая подругу. — Все таккой же ураган.

— А то! Самая лучшая крестная на крыльях любви примчалась! — безапелляционно заявила она и рванула в гостиную. — Мои мусипусики!

Наташка и Кирилл были крестными. Но по одному на каждого — церковные правила не позволяют женатым быть крестными у одного ребёнка. Так что Наташка стала крёстной Полинки, а Кирилл — Пашки.

Да, они поженились полгода назад. И теперь Наташка носила фамилию Лисовская. Ей она шла как никому другому — звонкая, яркая, как она сама.

— Мои мусипусишные! — ворковала Наташка, тиская обоих малышей. — Я всё равно вас обоих люблю! Крёстная любовь — она безгранична!

— Не задави их, — усмехнулся Кирилл, подходя к Демиду.

— Ну что, Кир, — Демид хлопнул друга по плечу. — Как у вас?

— Отлично, — расплылся в улыбке Кирилл. — Натах, делиться новостью будешь?

— Оооо, да! — Наташка подскочила. — Мы беременны!

Я ахнула.

— Наташка! — закричала я, бросаясь к ней обниматься.

— Два месяца уже! — сияла она. — Мальчик!

— Поздравляю! — я сжимала её в объятиях, чувствуя, как слёзы счастья наворачиваются на глаза. — Это же чудесно!

— Теперь наши дети будут вместе расти, — добавил Кирилл. — Как мы.

— Друзьями, — кивнул Демид. — Или больше.

— Посмотрим, — усмехнулась Наташка, подмигивая мне. — Вдруг породнимся?

— Натах! — засмеялась я.

— Кстати, — вспомнила Наташка, когда мы уже пили чай на кухне. — А что там с Марией?

Я переглянулась с Демидом.

— Посадили, — ответил он спокойно. — Шесть лет дали.

— Ого! — присвистнул Кирилл. — Серьёзно?

— Статья тяжёлая, — кивнул Демид. — Плюс видео, анализы, свидетели. Адвокат хорошо поработал. Думаю, ее родственники вытащат ее раньше. Но урок, думаю, она усвоила.

— Поделом, — жёстко сказала Наташка. — Чтоб неповадно было чужие семьи разрушать.

Звонок в дверь снова разорвал нашу болтовню под угуканье детей.

На пороге стояла мама — с огромными сумками и счастливой улыбкой. А за её спиной прыгали Соня и Зоя, готовые взорваться от нетерпения.

— Мамуль! — я обняла её.

— Лизонька, — она прижала меня к себе. — Ну наконец-то добрались.

— Ну наконец-то моя любимая теща! — раздался голос Демида из прихожей.

Мама рассмеялась.

— Ой, Демид, ты как всегда, — покачала она головой, но в глазах её плясали смешинки.

Он и правда любил мою маму. С первого дня как-то сроднились. Она называла его «мой любимый зять», а он её — «лучшая теща в мире». И это было чистой правдой.

Соня и Зоя, не теряя времени, повисли на Демиде как на турнике.

— Дядя Демид! Дядя Демид! — закричали они хором. — Где наши племянники⁈

— В гостиной! — рассмеялся он, пытаясь удержать обеих сразу.

— Урааа! — взвизгнули они и рванули в комнату, потрясая пакетами с игрушками. — Мы им подарков привезли!

Я обняла маму, и мы пошли следом.

В гостиной уже кипела жизнь. Соня и Зоя окружили Пашку и Полинку, наперебой показывая им игрушки. Малыши радостно гукали, хватая всё подряд. Наташка с Кириллом допивали чай, поглядывая на эту кутерьму с улыбками. Демид стоял в дверях, обнимая меня за плечи.

— Счастье, — прошептал он мне на ухо.

— Да, — ответила я. — Самое настоящее.

Мама села на диван, притянула к себе внуков.

— Ну, рассказывайте, — сказала она. — Как вы тут без нас?

— Хорошо, — улыбнулась я. — А теперь стало ещё лучше.

За окном светило солнце, в доме было тепло и шумно, а я чувствовала себя самой счастливой женщиной на свете.

— Тещенька любимая, — позвал Демид, подходя к маме с загадочной улыбкой.

— Ой, Демид, ну смущаешь, — отмахнулась она, но глаза её сияли.

— Далеко вы живёте, — сказал он серьёзно. — Очень далеко.

— Зато воздух свежий, — улыбнулась мама. — Деревня, природа.

— Воздух — это хорошо, — кивнул он. — Но далеко же… Поэтому вот вам подарок.

Он протянул ей небольшую бархатную коробочку. Мама удивлённо посмотрела на неё, потом на меня. Я пожала плечами — я тоже не знала, что там.

— Что это, Демид? — спросила она, беря коробочку.

— Откройте, — загадочно улыбнулся он.

Мама открыла. И ахнула.

В коробочке лежали ключи. Обычные ключи, но она сразу поняла.

— Ключи? — выдохнула она. — От чего?

— От квартиры в Москве, — спокойно ответил Демид. — Вашей.

Мама замерла. Посмотрела на него, потом на меня, потом снова на ключи.

— Демид, ты с ума сошёл? — прошептала она.

— Окончательно, — улыбнулся он. — Как дочку вашу полюбил.

Я почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. Он никогда не переставал меня удивлять.

— Демид… — начала мама, но голос её дрогнул.

— Теперь вы будете ближе, — сказал он. — Сможете приезжать когда захотите. И дочкам места хватит.

Мама обняла его, прижимая ключи к груди.

— Спасибо, сынок, — прошептала она. — Спасибо.

— Не за что, мама, — ответил он, гладя её по спине. — Вы теперь наша семья. А семья должна быть рядом.