Глава 5. Возвращение

Самолёт шёл на посадку, и Лиза смотрела в иллюминатор на серые московские облака, чувствуя странное спокойствие, которого она не испытывала уже много месяцев. Это было не то спокойствие, которое рождается из уверенности, а скорее из принятия — она уезжала, и она возвращалась, и оба эти действия были правильными по-своему. За время, проведённое в Корее, она научилась не бояться собственных решений, даже если они вели в никуда. Теперь она возвращалась не побеждённой, не сломленной, не разочарованной, а просто другой — той, которая знала, что счастье не измеряется километрами или впечатлениями, а тем, насколько ты честен с самим собой.

Она не звонила Сергею перед отлётом. Она хотела сделать это лично — войти в их квартиру, увидеть его лицо, посмотреть ему в глаза и сказать всё, что накопилось за эти месяцы разлуки. Она написала ему одно сообщение накануне вылета: «Я возвращаюсь завтра. Нам нужно поговорить». Ответа не пришло, но она не удивилась — Сергей всегда был немногословен в переписке, он предпочитал живой разговор, где можно видеть глаза и чувствовать интонации. Она решила, что он просто ждёт встречи, как и она, и это ожидание наполняло её странной радостью, смешанной с волнением.

В аэропорту Шереметьево она взяла такси и назвала адрес Ани — не их квартиру, нет, она не была готова появиться там без предупреждения, ворваться в его жизнь как снег на голову. Она хотела сначала перевести дух, привести себя в порядок и только потом, на свежую голову, отправиться к нему. Аня ждала её с ужином, как они договаривались, и Лиза улыбалась, глядя на мелькающие за окном знакомые улицы. Москва встречала её холодом и слякотью, но ей казалось, что город улыбается ей в ответ, что он рад её возвращению, как может радоваться старый друг, который знает все твои тайны и всё равно любит тебя.

Она позвонила в дверь квартиры Ани и услышала быстрые шаги, звук замка и вот подруга уже стояла перед ней — растрёпанная, в смешном фартуке с котами, и смотрела на неё так, будто видела призрака.

— Господи, Лизка, — выдохнула Аня и бросилась обнимать её, сжимая так крепко, что Лиза едва могла дышать. — Ты жива! Ты настоящая! А я уже думала, что ты там решила остаться навсегда и выйдешь замуж за корейца.

— Ну, один симпатичный парень из Сеула пытался угостить меня мороженым, — засмеялась Лиза, входя в прихожую и стягивая куртку. — Но я решила, что московские морозы мне ближе.

Они прошли в гостиную, где на столе уже дымилась горячая еда, и Лиза почувствовала, как внутри неё разливается тепло — не от чая, который Аня тут же сунула ей в руки, а от самого факта возвращения. Она была дома. Не в той квартире, которую делила с Сергеем, не в съёмной комнате, где провела свои последние месяцы, а в пространстве, где её ждали, где любили, где она была нужна.

— Ну, рассказывай, — Аня села напротив, пододвинув тарелку с салатом. — Как твоё путешествие? Ты изменилась. Я даже не знаю, как сказать, но ты выглядишь иначе. Спокойнее, что ли.

Лиза улыбнулась и начала рассказывать — про Мину, про храмы, про уличную еду, про свои многочисленные приключения в корейском метро. Она говорила, и слова лились легко, как будто она открыла шлюзы, которые были затворены слишком долго. Она рассказала всё, кроме одного — того, что она так и не поняла, нашла ли себя. Но она не хотела говорить об этом сейчас, не тогда, когда ей предстояла ещё более важная встреча.

— Я завтра пойду к Серёже, — сказала она, делая глоток чая. — Я хочу с ним поговорить. По-настоящему. Я хочу сказать ему, что всё это время я думала о нём, что я его люблю, что я ошиблась.

Аня замерла с вилкой в руке. Её лицо, которое ещё секунду назад сияло от радости, вдруг стало бледным, как полотно, и Лиза почувствовала, как внутри неё холодок пробежал по спине.

— Что? — спросила Лиза, чувствуя, как страх поднимается из глубины. — Ань, что случилось? Ты знаешь что-то? Он что, не хочет меня видеть? Он с кем-то?

Аня отложила вилку, и её руки задрожали. Она смотрела на Лизу так, будто ей предстояло сказать что-то, что разобьёт все её надежды, стереть улыбку с её лица навсегда.

— Лиз, — начала она, и голос её сорвался. — Ты не знаешь, да? Ты ничего не знаешь, потому что у тебя в Корее интернет, наверное, не работал или ты просто не хотела читать новости?

— О чём ты? — Лиза почувствовала, как сердце начинает биться быстрее, как внутри неё всё сжимается в предчувствии чего-то ужасного. — Что случилось? Что с Сергеем?

Аня закрыла глаза на мгновение, и когда она открыла их, они были влажными от слёз.

— Сергей погиб, Лиз. Два месяца назад.

Мир остановился. Лиза слышала эти слова, но они не имели смысла, они не складывались в картинку, не вписывались в реальность. Она смотрела на Аню, на её слёзы, на её дрожащие руки, и не могла понять, о чём та говорит. Как можно погибнуть? Он же был живым, он должен был быть живым, он ждал её, он должен был сидеть в их квартире и ждать, пока она вернётся.

— Ты шутишь, — сказала она, и голос её звучал глухо, как будто из подвала. — Это не смешно, Аня. Не надо так.

— Я не шучу, — Аня встала и подошла к ней, опустилась на колени перед её стулом, взяла её руки в свои. — Лизочка, я не шучу. Это случилось в октябре. Он переходил дорогу, и его сбила машина. Скорая приехала быстро, но он умер по дороге в больницу. Я не знала, как тебе сказать. Ты была в Корее, я не хотела портить тебе поездку, я думала, что ты скоро вернёшься, что я скажу тебе лично. Но потом ты задержалась, и я не знала, как сказать. Я ждала твоего возвращения. Прости меня, Лиз, прости, что я тебе сразу не сказала, но я не могла, я не могла сделать это по телефону.

Лиза смотрела на подругу, но видела её как в тумане, как через матовое стекло. Слова долетали до неё с задержкой, как будто она была под водой, а Аня пыталась донести до неё что-то с поверхности. Она слышала: «погиб», «машина», «октябрь», но ни одно из этих слов не касалось её, они пролетали мимо, не оставляя следа.

— Не может быть, — прошептала она. — Он же всегда был осторожным. Он всегда смотрел по сторонам. Он говорил мне, что я не умею переходить дорогу, а сам всегда был внимательным. Это не может быть правдой.

— Это правда, — Аня заплакала, крепче сжимая её руки. — Мне очень жаль, Лиз. Мне так жаль.

Лиза медленно вытащила свои руки из рук подруги и встала. Ноги подкашивались, но она сделала шаг, потом другой, дошла до стены и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как холод штукатурки проникает через одежду и оседает в костях. Она смотрела в одну точку — на фотографию на стене, где они с Аней были ещё студентками, смешные, юные, с глупыми улыбками и полными надежд глазами. Та Лиза, которая была на той фотографии, не знала, что такое терять. Она не знала, что боль может быть такой физической, такой всепоглощающей, что она вымывает всё остальное, оставляя только чёрную пустоту.

— Как? — спросила она, не поворачивая головы. — Как это случилось?

— Он возвращался с работы. Поздно вечером, около одиннадцати. На улице было скользко, машина не справилась с управлением, вылетела на тротуар. Он просто оказался не в том месте, Лиз. Никто не виноват. Просто случайность.

— Случайность, — повторила Лиза, и это слово звучало так пусто, так бессмысленно. Случайность. Два месяца. Он был мёртв два месяца, а она сидела в Корее, пила зелёный чай, смеялась с Миной, фотографировала храмы. Она думала, что он ждёт её, а он лежал в земле, и она даже не знала об этом.

Внутри неё что-то сломалось. Не с треском, не с грохотом, а тихо, почти беззвучно, как лопается мыльный пузырь. И в ту же секунду всё, что она выстроила за эти месяцы — своё новое «я», своё понимание свободы, свои планы на будущее — всё это исчезло, растворилось в реальности, которая была слишком страшной, чтобы её принять.

— Я должна была ему позвонить, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я хотела ему позвонить, но боялась. Я боялась, что он не захочет меня слышать, что он обижен, что он уже забыл меня. А он был мёртв, Аня. Он был мёртв, а я боялась позвонить.

— Ты не знала, — Аня встала и подошла к ней, обняла её, прижимая к себе. — Ты не могла знать, Лиз. Никто не мог знать.

Лиза не плакала. Она стояла в объятиях подруги, чувствуя её тепло, её слёзы на своей щеке, и внутри неё разрасталось что-то, что не имело названия — смесь вины, боли, отчаяния и пустоты. Она хотела закричать, но не могла, потому что крик застрял где-то в горле, превратившись в немой спазм. Она хотела упасть на пол и разбиться, как хрустальный сосуд, но тело не слушалось.

— Он что-нибудь говорил обо мне? — спросила она тихо. — Перед смертью? Он знал, что я приеду?

Аня покачала головой. — Я не знаю, Лиз. Я не была с ним в тот день. Но я знаю, что он любил тебя. Он всегда любил тебя. Даже когда ты ушла, он говорил, что ты вернёшься. Он был в этом уверен.

Слова Ани пронзили её, как лезвия. Он ждал её. Он верил, что она вернётся. И она действительно возвращалась, но слишком поздно. Слишком поздно для того, чтобы сказать ему те слова, которые она так долго носила в себе. «Я люблю тебя», «Прости меня», «Я хочу вернуться». Они остались невысказанными, запертыми внутри неё навсегда.

— Я хочу увидеть его, — сказала она, выпрямляясь и высвобождаясь из объятий подруги. — Где его могила? Я хочу поехать туда сейчас.

— Завтра, — сказала Аня. — Сейчас уже поздно, ты устала, тебе нужно отдохнуть.

— Я не устала, — твёрдо ответила Лиза, хотя внутри неё всё дрожало. — Я хочу увидеть его. Сейчас.

Аня вздохнула, но не стала спорить. Она знала Лизу достаточно хорошо, чтобы понимать — когда она так говорит, лучше не перечить. Она достала телефон, нашла адрес, записала его на бумажке и протянула подруге.

— Это кладбище на севере. Я могу поехать с тобой.

— Нет, — Лиза покачала головой. — Я должна сделать это одна. Я должна с ним поговорить. Наедине.

Она оделась, чувствуя, как каждое движение даётся ей с неимоверным трудом, как будто она двигалась через густую смолу. Аня проводила её до двери, и в глазах подруги была такая боль, как будто она переживала всё это вместе с ней.

— Позвони мне, когда будешь готова, — сказала Аня. — Я буду ждать. И Лиз... не вини себя. Это не твоя вина.

Лиза не ответила. Она вышла на холодную московскую улицу, и ночной ветер ударил ей в лицо, обжигая щёки. Она стояла, глядя на тёмное небо, где ни одной звезды не было видно, и чувствовала, как внутри неё поднимается первый крик — глухой, животный, который она не могла сдержать. Она закричала в пустоту, и этот крик эхом разнёсся между спящих домов, но никто его не услышал. Только она и её боль, которая теперь стала единственным, что осталось от их общей жизни.