Глава 10

Глава 10. Крыжовник

Мама позвонила в воскресенье. Ровно в десять утра — как бабушка.

Я стояла в саду, собирала крыжовник. Ягоды были крупные, зелёные с розовым бочком, и лопались в пальцах, если сжать чуть сильнее. Колючки царапали руки, солнце грело спину, и где-то за забором тётя Валя распекала мужика, который неправильно сложил дрова. Обычное утро. И тут — звонок.

— Мариша, — сказала мама. Она всегда называла меня «Мариша», когда хотела казаться мягкой. — Как вы там?

— Нормально, мам. Живём.

— Живёте. — Пауза. Мамины паузы всегда значили больше, чем слова. — Мариша, ты понимаешь, что уже месяц прошёл? Месяц. Ты говорила — пару недель.

— Я знаю.

— И что? Ты собираешься возвращаться?

Я поставила миску с крыжовником на лавочку. Села рядом. Солнце слепило, я прикрыла глаза.

— Мам, тут хорошо. Алисе лучше. Она нашла подругу, гуляет, смеётся. Ты бы слышала, как она смеётся.

— Мариша, она должна в школу. В нормальную школу.

— Тут тоже есть школа.

Тишина. Длинная. Я слышала, как мама дышит — ровно, контролируемо, как дышат люди, которые держат себя в руках.

— Ты серьёзно, — сказала она наконец. Не вопрос — утверждение.

— Я не знаю, мам. Пока — да. Серьёзно.

— Ты повторяешь её ошибку.

— Чью?

— Мамину. Бабушки твоей. Она тоже сидела в этой дыре всю жизнь, варила своё варенье, и думала, что это что-то значит. А жизнь проходила мимо. Настоящая жизнь — не крыжовник и не родники.

Вот оно. Я почувствовала, как мама набирает воздух — для главного, для того, что копилось с самого начала разговора.

— Мам, бабушка прожила хорошую жизнь.

— Бабушка прожила одинокую жизнь. Умерла одна, в пустом доме. Это — хорошая жизнь?

Я хотела ответить, но не смогла. Потому что мама была права. Бабушка умерла одна. Некому было разбудить её утром. И это была моя вина — тоже. Не только мамина.

— Мам, я не хочу ссориться.

— Я тоже не хочу. Я хочу, чтобы ты вернулась в нормальную жизнь. Нашла работу. Устроила Алису. Пришла в себя после Димы. А не... — Она запнулась. — Не пряталась в деревне за банками с вареньем.

— Я не прячусь.

— Ты прячешься, Мариша. Ты всегда пряталась — за Димой, за работой, за Алисой. А теперь — за бабушкиным домом. Я тебя знаю.

Это было больно. Больно, потому что — правда. Не вся, но часть.

— Мне нужно идти, — сказала я. — Крыжовник собираю.

— Крыжовник. — Мама выдохнула. — Господи, Мариша.

Она повесила трубку. Я сидела на лавочке, смотрела на миску с крыжовником и думала: а может, она права? Может, я действительно прячусь? Сбежала из города, забилась в бабушкин дом, играю в волшебное варенье — а жизнь идёт мимо, и Алиса пропускает школу, и денег всё меньше, и через полгода мне нечем будет платить за квартиру, которую я оставила в Москве.

Крыжовник. Варенье для храбрости. «Собирать, когда сердце стучит спокойно».

Моё сердце стучало как бешеное.

***

После обеда я всё-таки решила попробовать.

Не потому что сердце успокоилось — нет. А потому что мне нужно было что-то делать руками. Что-то простое, физическое, что заглушило бы мамин голос в голове.

Перебрала крыжовник. Вымыла. Засыпала сахаром. В тетрадке было написано: «Воду из Гремячего». Но к Гремячему Ключу я ни разу не ходила — туда ходила Алиса с Женей, а мне дорогу никто не показывал.

Взяла обычную воду. Из-под крана.

Поставила на плиту. Помешивала. Пыталась думать — о ком? Тетрадка говорила: «представлять, как человек делает шаг вперёд». Но о каком человеке? О маме — которой нужна храбрость, чтобы принять, что дочь выбрала другую жизнь? О себе — которой нужна храбрость, чтобы остаться?

Мысли метались. Мама, Алиса, Андрей с его картой, Кузьмич, который ушёл молча. Варенье булькало, я мешала, и в какой-то момент поняла, что думаю не о человеке — а о проблемах. О своих проблемах. Опять.

Остановилась. Вышла в сад. Встала босиком на траву. Закрыла глаза.

Бабушкин голос — из воспоминания, от Старого Ключа: «Запоминай. Не рецепт — вот это».

Я вернулась на кухню. Попробовала снова. Мешала. Пыталась петь — «Ой, цветёт калина» — но голос дрожал и фальшивил, и я замолчала.

Через час варенье было готово. Разлила по банкам. Попробовала.

Вкусное. Сладкое с кислинкой, как положено крыжовнику. И — обычное. Снова обычное. Без глубины. Без того «чего-то».

Опять неудача.

Я не заплакала. Просто поставила банки на полку, рядом с вишнёвым, и вымыла таз. На полке стояло уже пять банок моего варенья — вкусного, честного, обычного. Без волшебства.

***

Вечером Алиса вернулась с прогулки — опять с Женей, опять розовая и растрёпанная.

— Мам, а можно Женя завтра к нам придёт? Она хочет посмотреть дом.

— Конечно.

Алиса кивнула. Увидела банки на полке.

— Опять варила?

— Да.

— Получилось?

Я помолчала. «Получилось» — если говорить о варенье. «Не получилось» — если говорить о том, чего я на самом деле хотела. Но как объяснить это четырнадцатилетней дочери?

— Получилось, — сказала я. — Просто не совсем то, что я хотела.

— А что ты хотела?

Хороший вопрос. Что я хотела? Доказать, что бабушка была права? Что варенье — не просто варенье? Что в этом городке, с его родниками и странными людьми, есть что-то настоящее?

— Пока не знаю, — сказала я.

Алиса взяла ложку, зачерпнула крыжовниковое варенье.

— По-моему, вкусно, — сказала она. — Не парься, мам.

«Не парься, мам». Четырнадцатилетняя мудрость. Может быть, в этом и есть ответ — не париться. Не заставлять. Дать вещам случиться самим.

Но мамин голос в голове не отпускал: «Ты прячешься, Мариша. Ты всегда пряталась».

Я вымыла посуду, закрыла окна и легла. Ночь была тёплая, звёздная, и из сада пахло крыжовником — кисловатым, колючим, упрямым. Как я.

Завтра, подумала я. Завтра попробую не прятаться. Хотя бы попробую.

Но пока — спать. Спать, и пусть снится кухня, и солнце на полу, и бабушкин голос, который поёт то, чего я пока не умею.