Глава 10

Солнце такое интенсивное, что приходится прищурить глаза. Ветер играет с волосами, не успокаиваясь ни на минуту, наполняя их запахом соли и мелкими песчинками пляжа. Я поправляю съехавшую лямку топа на плечо, прикрывая выбеленные полосы кожи, которой не коснулся загар.

Делаю глубокий вдох, успокаивая сердцебиение и впитывая прогретый до сумасшествия воздух. Как же жарко. Никакого спасения от палящего солнца. Где же чертовы очки?

На меня ложится большая тень, и я приоткрываю один глаз. Губ касается лукавая улыбка. Греческий бог почти обнажен и весь покрыт капельками воды. Соблазнителен до невозможности, хотя еще пару минут назад ему уже удалось соблазнить меня на этом пустынном пляже. Со счетом два – ноль в мою пользу.

Скольжу взглядом по рельефному телу цвета кофе с молоком, где много, много молока, и размышляю, не отдать ли ему долг?

Длинные мужские ноги сгибаются в коленях, мужчина опускается ко мне на плед и божественно тело становится совсем близко. Черные глаза впиваются в меня голодным взглядом, словно читают мои мысли, красивый рот изгибается в соблазнительной улыбке, умелые пальцы снова сбрасывают лямку с моего плеча. Его губы приоткрываются, готовые захватить мои своим жарким пылом, но вместо огня, из них исходит громкий крик.

Я дергаюсь и просыпаюсь.

Ненавижу утро.

Ненавижу резкие подъемы.

Ненавижу то, что сейчас не на пляже, под солнцем, в руках неутомимого грека.

А здесь: в слишком жаркой постели, удушающей комнате, убивающей реальности.

Сонному мозгу приходится напомнить: амнезия, муж, ребенок. Никаких Адонисов, только йети-лесоруб. Который без пелены испанского винограда и томности вечера совсем не кажется мне героем из сказки. А вчерашний план отдает отчаянием, идиотизмом и головной болью. И вовсе не фантомной. Душераздирающий крик повторяется, и я с ужасом понимаю, что он раздается за стенкой и имеет ко мне прямое отношение.

Потому что это мой сын.

Где-то здесь должен быть мой персональный спасатель от этого пугающего существа. Поворачиваю голову и откидываю одеяло. Ау, йети, где ты? Но мужа нет. Замечательно. Может, он решит проблему за стеной, а я смогу еще поспать?

Снова утыкаюсь носом в подушку и накидываю на голову одеяло. Этот своеобразный кокон – способ спрятаться от ужасной действительности. Прикрываю глаза, чтобы хоть на пару минуточек продлить то ощущение счастья на берегу солнечной Греции. Момент свободы и идеальности жизни, которого никогда не было – лишь плод моего воображения, но столь искусный, что не поверить в него тяжело.

Прекрасные мужские руки, скользящие по моему телу, тихое урчание не сдерживаемой страсти, горячие, горячие поцелуи…

– Мама, вставай, – раздается хриплое и раздражающее.

Взбешенная, что очередную прекрасную фантазию прервали, откидываю одеяло и упираю взгляд в мужчину на пороге комнаты. Он уже полностью одет и во всеоружии: со всхлипывающим ребенком на руках. Какая я ему, к дьяволу, “мама”?

– Пойдем, покажу тебе, как готовить смесь, – кивает в сторону кухни.

Я крепко стискиваю зубы, чтобы не послать его на всех известных мне языках и сажусь в постели. Убираю с лица налипшие пряди и раздраженно спускаю ноги на пол. Голова просто раскалывается. Поправляю рубашку, в которой заснула и, не скрывая кислой мины, иду на встречу с неотвратимой реальностью.

– Голова болит? – хмуря свои выдающиеся брови, интересуется муж.

Я просто киваю. Чувствую, стоит открыть рот и поток ничем не сдерживаемого недовольства выльется на него нецензурным потоком. Но я вполне в адекватном состоянии, чтобы понимать, что все эти сцены ни к чему не приведут. Время не отмотается обратно, шов на лбу не исчезнет, ребенок и муж не растворяться в две тысячи двадцатом. Никос не вынесет дверь с ноги, чтобы спасти меня подобно герою. Никто из моих снов меня не спасет.

– Выпей лекарства, – заботливо предлагает муж-лесоруб.

Я снова киваю. Само собой.

Марсель на руках у Миши недовольно кряхтит и все пытается извернуться и упасть на пол. Неугомонное, громкое существо. При свете дня кажется еще более незнакомым мне, чем вчера. Ни единого проблеска узнавания, боже.

Внимательно изучаю пухлые детские щеки, большую почти лысую голову и надутые в недовольстве губешки. Нет, ничего. Просто младенец. Как картинка из телевизора: симпатичный, даже местами умилительный, но чужой. Хотя одет в прикольный комбез с Микки Маусом. И глазищи эти его на пол-лица…

– Хочешь подержать? – замечая мое пристальное внимание к сыну, спрашивает Миша.

Я активно трясу головой, в ужасе округляя глаза. Что не только выглядит очень глупо, но еще и прибавляет к боли тошноту.

– Я в ванну, – выдаю приглушенно и проскальзываю мимо пугающей меня парочки.

Руки трясутся, когда я включаю кран с водой. Ополаскиваю лицо и заглядываю в зеркало. Сейчас даже мое отражение кажется отражением незнакомки. Дело в ярко-розовых волосах цвета клубничного мармелада, или в затравленном взгляде на фоне желтеющего синяка – сказать трудно. Наверное, это целый комплект факторов, сложившихся в незнакомку в зеркале.

– Кто же ты? – спрашиваю сама у себя, зная, что ответ здесь не найду. Может, найду у странного мужа, больше смахивающего на егеря сибирского леса, или в глазах ребенка, который видит во мне родного человека и доверительно тянет руки в поисках материнского утешения.

А может не найду вовсе.

Как насчет того, чтобы снова треснуть себя по голове? Каковы шансы заполучить свою память и жизнь обратно?

– Я готова, – стараюсь придать голосу бодрости, когда вхожу на кухню.

Миша окидывает меня цепким взглядом, за секунду сдирая слой напускной уверенности. Странное ощущение, когда кто-то совершенно тебе не знакомый, знает тебя до жути хорошо и способен одним лишь взглядом это тебе показать.

– Бутылочки там, – кивает на круглую штуку на кухонной столешнице, пока усаживает Марселя в детский стульчик и пристегивает его ремнем.

– Внутри?

– Да, открывай, это стерилизатор, он холодный.

Снимаю крышку с бандуры, достаю одну из бутылочек. Так, ну все не так сложно. Поворачиваюсь к Мише, продемонстрировать добычу, и она выскальзывает у меня из рук. Прокатывается по полу и останавливается возле холодильника.

– Ой, – поднимаю ее с пола и быстро ополаскиваю под струей воды. Ставлю на стол, пока пальцы снова не подвели, и поднимаю взгляд на мужа. – Что теперь?

– Теперь нужно взять другую бутылочку, – спокойно произносит Миша, все еще увлеченный пристегиванием сына, болтающего ногами с ожесточенной амплитудой.

– Зачем? Я хорошо помыла.

– Как бы ты не помыла, на ней теперь опасные бактерии. В стерилизаторе должна быть еще одна.

Закатываю глаза, но послушно достаю другую бутылочку. Опасные бактерии, опасные бактерии… разве ребенку не вредно жить в абсолютно стерильной среде? Как у него иммунитет будет вырабатываться с таким подходом?

– Смесь на верхней полке, – дает дальнейшие указания Миша.

Я открываю один шкафчик, второй, кажется, он брал ее вчера где-то здесь. Но в упор не вижу никакой банки!

– Тут, – раздается возле макушки.

Мужская рука тянется к дверце, которую я уже открывала, и достает синюю металлическую коробку. Я же там смотрела!

– Отмерь три ложки, я подогрею воду, – и нет в этих словах никакого подтекста, флирта или уловки, но сказанные приглушенно мне в затылок – вызывают мурашки. Миша опускает руку, задевает запястьем мое голое предплечье и делает полшага назад.

Но тепло его тела уже просочилось мне под кожу. Я ощущаю большого надежного мужчину позади себя каждой клеточкой, каждым волоском, что приподнялись на коже. И это странно, но напряжение, сковавшее меня при пробуждении, раздражение, страх – всё испаряется под действием этого согревающего тепла. Неосознанно, задолго до того, как осознаю, я отклоняюсь назад и ложусь в крепкие объятия мужчины, способного одним только безмолвным присутствием облегчить мое существование.

Он не делает попыток отстраниться, не прижимает меня с силой к себе. Просто стоит и позволяет моей спине покоиться на его груди, а голове устроиться на мягком вороте безобразного свитера. Я ловлю себя на короткой мысли: есть ли у него другие свитера, или этот – его самый-самый любимый, потому что ни разу еще не видела его в другом и это странно… Но потом его подбородок опускается мне на макушку, а одна рука все-таки ложится на талию в робком собственническом жесте.

И я забываю о чертовом свитере.

Прикрываю глаза и на секунду позволяю себе быть слабой, беззащитной и просящей об этой незримой поддержке. Всего на секунду, потому что ровно столько отмеряют часы, пока кухня не наполняется детским визгом и громким стуком. Мы с Мишей отлипаем друг от друга и поворачиваемся на звук.

Марсель бьет ладошкой по пластиковому столику и весьма недвусмысленно выражает свое недовольство.

– Голодный, – объясняет Миша и так очевидную причину бунтарства мелкого чертёнка. – Одень ему пока слюнявчик, – подталкивает меня рукой в поясницу. – На подоконнике лежит.

Я делаю пару шагов к сыну, стягиваю кусок клеенки с завязками с подоконника и, пока на меня таращатся две зеленые бусинки, завязываю ее вокруг его шеи.

– Ай! – одергиваю руку. – Он меня укусил! – с ужасом поворачиваюсь к Мише и демонстрирую четыре кривых отпечатка на руке.

– Зубы режутся, – со смешком выдает муж.

Марсель отчего-то тоже становится очень веселым: широко улыбается, демонстрируя те самые острые зубы, след которых красуется на моей коже, гогочет, вскидывая пухлые ручонки вверх. Ему просто нужна моя кровь. Вампирюга!

– Смотри, – обращается ко мне Миша. – Заливаешь 90 миллилитров воды, засыпаешь 3 мерных ложки без горки, – достает из банки смесь и всыпает в бутылочку. – Хорошо размешиваешь, закрываешь, трясешь. Проверяешь, что не горячо, – берет мою руку, переворачивает ладонью вверх и капает молочной смесью мне на запястье.

– Ай, – выдергиваю руку, несмотря на приятные чувства от его мозолистых пальцев на моей коже. – Вы вдвоем в сговоре! – насмешливо указываю на сына и мужа. – Горячо же.

Миша низко смеется и ставит бутылочку на стол.

– Пусть остынет тогда.

Он опирается бедром о холодильник и запускает руку в свои лохматые после сна волосы. Расческой он тоже брезгует, как и бритвой?

– Послушай, мне на работу нужно будет уехать, – начинает он.

– О, нет. Ты же не оставишь меня одну? – опускаюсь до шепота с примесью ужаса.

– Я тебе все покажу, а потом нужно ехать. У меня там срочный заказ, я сейчас один работаю…

– А кем ты работаешь?

Надо было раньше спросить, наверное, но, по правде сказать, я уже сделала определенные выводы и боюсь, что реальность окажется еще более непривлекательной. Непрезентабельный пикап, убогая одежда, мозоли на руках. И запах. Странный, ни с чем не ассоциирующийся запах теплого дерева.

– У меня свое мебельное производство, – ошарашивает меня. И прежде, чем я успеваю восхититься, – небольшое. Работаю только под заказ, в основном сам.

А вот и причина въевшегося в кожу запаха.

– Из дерева?

– Дерево, металл.

– И… бизнес успешный? – мягко интересуюсь, кто тянет ипотеку, меня и ребенка. Навряд ли мои фотографии. Кстати, а где Кенни?

Оборачиваюсь, будто могу найти его в зоне видимости. По приезду домой собиралась первым делом заняться поисками фотоаппарата, а потом то, да сё… Мужчины с колючими поцелуями, дети с душераздирающим криком.

– Нормально, – привлекает на себя мое внимание муж – Но работы много, так что…

– Понятно.

Я киваю, хотя в горле становится ком и не проталкивается ни туда, ни обратно. Он же не бросит меня прямо сейчас, да? Нас?

Поворачиваюсь к затихшему Марсу и ловлю его на том, что он жует собственный кулак. По подбородку стекают слюни прямо на слюнявчик. А, так вот, почему его так называют! Миша кладет руку мне на плечо и немного сдвигает в бок, берет со стола бутылочку и вручает ее любителю поточить зубы о человеческую плоть. Потираю следы на запястье от его неровной четверки, размышляя, надолго ли этот отпечаток теперь со мной.

Марсель принимается жадно сосать смесь, попутно поглядывая то на меня, то на отца своими раскрасневшимися от плача глазками. Его бледная кожа точно в меня. Если сдвинуть рубашку с плеча, то можно ужаснуться от моего “туристического” загара. Если сдвинуть рубашку…

Мысль бьет меня наотмашь. Но полосок нет! Я судорожно расстегиваю две пуговки на рубашке и спускаю ее с плеча. Вожу ладонью туда-сюда, словно могу нащупать переход выгоревшей на солнце кожи к своей бледной от природы. Но ничего нет. Одергиваю рубашку на груди – никакого треугольника от купальника… Тянусь к штанам…

– Эй, ты что устраиваешь! – шипит на меня ошеломленный йети-муж. Хватает за руки и возвращает на место рубашку. Его хмурый взгляд сверлит меня почти устрашающе. – Не при Марсе же, – выговаривает приглушенно, щекоча ухо дыханием.

– Ты не понимаешь. Загар! Его нет.

– Эм, – Миша заботливо застегивает пуговицы у меня на груди и все так же хмурит брови.

– То есть, он есть, но не как обычно.

– И что это значит?

– Никаких полосок! – раздраженно объясняю я. Ну неужели не понятно!

Вырываю у него из рук рубашку и снова стягиваю с плеча.

– Видишь?

– Нет.

– Вот именно! – победно заявляю я.

Миша скользит взглядом по моей коже, шумно выдыхает и, наконец, поднимает глаза.

– Поешь и выпей лекарства, – устало говорит он. – Мне еще нужно показать тебе…

– Я куда-то ездила недавно? По работе? – перебиваю его.

Он не понимает, но мне важно это услышать. Возможно, моя жизнь не так уж безнадежна. Возможно, я все еще в строю, путешествую, а он сидит с сыном. А потом возвращаюсь, сижу с сыном, а работает он. Может, у нас такой брак, построенный на компромиссах, и моя личность все еще не погребена под этими подгузниками, смесями, слюнями…

Сердце выстукивает в груди, получившее порцию спасительной надежды. В голове мелькают какие-то картинки: самолет, море, солнце, белозубая улыбка на загорелом лице. Может, это воспоминания?

На мне сплошной загар, боже! Будто я месяц с нудистского пляжа не вылезала! И это вполне могло быть правдой, я совсем не ханжа.

– Ты уже год не выезжала. Даже больше, – уверенно говорит муж.

– Тогда откуда…Черт, – прикладываю руку ко лбу. Головная боль пульсирует в висках, словно красный флаг-предупреждение: слишком много мыслительных нагрузок.

В конце концов я вполне могла ходить в солярий. Этакая альтернатива южному солнцу. Бред. Солярий в жизни не заменит голубого неба, прогретого воздуха, соленого запаха, которыми я живу.

С силой сжимаю пальцами виски, пытаясь выгнать боль болью.

– Садись, сделаю тебе чай, – крупные ладони путешествуют по моим плечам в успокаивающем жесте, голос мужа вкрадчивый и спокойный.

Я поддаюсь его уверенности и присаживаюсь на стул. Ставлю локоть на стол и прикрываю глаза ладонью. Я словно только что окончательно проснулась. Пока не появился проблеск тупой надежды, что во мне осталось что-то от старой и хорошо знакомой мне версии меня самой, я не понимала, в какой патовой ситуации оказалась.

Но сейчас все вырисовывается как никогда четко: совершенно чужой мужчина готовит мне чай на незнакомой мне кухне, чужой ребенок шумно сбрасывает на пол пустую бутылочку и громко смеется, неизвестная женщина отражается в глянцевой поверхности холодильника.

И это все не может быть правдой.