Глава 20

САИД

Тридцать восемь часов после дыхательной пробы и экстубации я учился вдоху, как человек, впервые получивший лёгкое. В прозрачном приборе поднимался маленький синий поршень. Нужно было втянуть воздух медленно, удержать отметку и не позволить боли разорвать движение. Я ненавидел этот кусок пластика сильнее некоторых живых врагов.

— Ещё четыре, — сказала Карина.

— Врач говорил три.

— Врач говорил пять. Ты сделал один и два раза посмотрел на прибор с угрозой.

— Психологическое давление тоже считается.

— На пластик — нет.

Я вдохнул. Левый бок стянуло огнём, грудь отказалась расширяться до конца. Поршень поднялся наполовину и упал. От слабости пот выступил на висках. Трубка плеврального дренажа тянулась к контейнеру у кровати, кислород шёл через тонкие канюли под носом. Встать без медсестры мне не разрешали; пройти пять шагов считалось достижением.

Саид Нармузинов, которым пугали мужчин, превратился в человека, обязующегося кашлять в подушку и отмечать мочу в пластиковом кувшине. Аллах обладал тяжёлым чувством юмора.

Карина сидела рядом в тёмных брюках и моей старой рубашке. Не потому, что больше нечего было надеть: Орс привёз ей целую сумку. Она сама выбрала ткань, пахнувшую домом, и я не позволил себе назвать это знаком. Светлые волосы были собраны небрежно, под глазами лежали тени. На ладонях остались тонкие повязки после ангара.

— Ты ужасно выглядишь, — сказал я.

— Молчал бы, мумия с криминальным прошлым.

— Настоящим.

— Ещё одна пуля — и настоящее станет прошедшим.

Я попытался усмехнуться. Шов и дренаж наказали мгновенно. Карина приложила ладонь к краю кровати, не ко мне. Оставила расстояние, которое я мог преодолеть сам, если хотел и если хватит сил.

— Отец? — спросил я.

— Стабилен. Уже просыпался, узнал Лексу и успел послать Максима к чёрту за неправильный кофе. Врач считает это хорошим неврологическим признаком.

— Разумно.

— Не обольщайся. Тебя он тоже послал, просто ты спал.

— Передай, что отвечу лично.

— Через несколько недель, если научишься ходить до туалета без свиты.

— Жестокая женщина.

— Твой выбор.

Это было правдой сразу в нескольких смыслах, и оба мы услышали. Карина не отвернулась. Подала прибор.

— Ещё три.

— Ты хуже врача.

— Я мотивированнее.

Второй вдох дошёл выше. После него я долго кашлял, прижимая подушку к груди. Карина позвала медсестру, а не пыталась сама поправить дренаж. Медсестра проверила систему, сатурацию и повязку, дала обезболивающее по назначению. Моя грудь просто училась дышать под тяжестью раны и своего глупого характера. Если боль и уменьшалась, то унизительно медленно, ничуть не уважая мою репутацию.

— После операции, когда я уже очнулся, я что-нибудь успел сказать тебе? — спросил я, когда мы снова остались вдвоём.

Карина замерла. — Мне — нет. С врачами ты успел поспорить, спросил, где находишься, и снова провалился в сон. До этого был под наркозом, потом под седацией. Всё, что происходило в операционной, осталось в протоколе. Я не стану дорисовывать тебе пропущенные минуты.

— И не надо, — сказал я. — С меня хватит того, что я вообще очнулся.

— Хорошо.

В палату вошёл хирург на утренний обход и услышал последнее слово. Он проверил дренаж, снимок и количество кислорода, затем сообщил мне без уважения к репутации: лёгкое расправляется, но трубку снимут только после контрольных данных; гемоглобин стабилизировался; вставать — с инструктором; дыхательные упражнения — каждый час бодрствования.

— Когда я смогу выйти? — спросил я.

— Из палаты — когда пройдёте коридор без падения сатурации. Из больницы — позже. На кладбище, аэродром и перестрелку вас не выпишут отдельными пунктами никогда.

Карина серьёзно кивнула. — Запишите последнее в рекомендации крупным шрифтом.

— Он всё равно не читает инструкции.

— Тогда приклеим на лоб.

Хирург ушёл, оставив меня с прибором и унижением. Но факты были полезны: ритм оставался стабильным, нового кровотечения не было, слабость соответствовала тяжести травмы. Я не становился здоровым от одного открытого глаза и не получал обратно право действовать в поле.

— А до этого? Чьё-нибудь имя называл?

Карина отвела взгляд не сразу. — Ничего связного. Один раз назвал имя Фатимы.

— И ты решила, что мне пора услышать его наяву.

Лицо Карины дрогнуло. — Фарид прислал закрытый пакет с её именем. Самих материалов там нет. И пока их не будет, никто не станет включать тебе чужой страх с телефона.

Я посмотрел на неё внимательнее. Телефон лежал на столе в прозрачном пакете, рядом — папка следователя. За последние сутки вокруг моего имени появилось слишком много документов и слишком мало ответов.

— Фарид?

— На свободе. Ушёл через двор скорой, пока переводили пациентов. Один водитель найден связанным, форма пропала. Полиция ведёт поиск. Твои люди остаются на внешнем контуре и не устраивают частную охоту.

Мой первый порыв поднял сердце на мониторе. Второй заставил ладонь потянуться к тумбочке, будто там мог лежать пистолет. Карина увидела оба.

— Не начинай.

— Он стрелял в меня.

— Я заметила. Это не даёт тебе новую грудную клетку и полномочия следователя.

— Я не про полномочия.

— Именно поэтому и говорю.

Орс прислал письменный доклад вместо визита. Периметр больницы сохраняли, записи со двора изымали официально, номера машин проверяли по нескольким базам. Один автомобиль нашли брошенным в четырёх километрах, но внутри не было Фарида — только чужая форма и кровь, принадлежность которой ещё устанавливалась. Ни один человек не объявлял преследование завершённым.

Я мог позвонить тем, кто не задаёт вопросов и умеет искать быстрее закона. Номера помнил без телефона. Именно это делало выбор настоящим: отказ не от невозможного, а от доступного способа.

— Передай Орсу, что мои люди работают только по запросу следствия, — сказал я. — Никаких самостоятельных адресов.

Карина записала и показала экран, прежде чем отправить. Не из обязанности — чтобы мы оба видели точную формулировку.

Я закрыл глаза. Фарид дышал где-то за пределами больницы. С каждым вдохом во мне поднимался человек, который умел решать такую задачу только одним способом. Но за дверью стоял официальный пост, Орс докладывал следователю, а я не мог даже снять кислород без чужого разрешения. Иногда закон начинался не с уважения, а с физической невозможности его обойти.

— Что оставил Андрей? — спросил я.

Карина не взяла папку сразу. — Запись после событий с Радичем и Захарским. Мы слушали при адвокате и следователе. Отец нашёл доказательства связи людей Ахмеда с сетью Зарецкого и старое предупреждение: мама и я можем стать рычагом, если он не остановит операцию.

— Он знал до нападения?

— Знал о риске. Счёл источник провокацией, продолжил выводить на свет финансиста и отложил эвакуацию. Маме всей правды не сказал. После её смерти спрятал предупреждение.

Я почувствовал ярость. Она была чистой и привычной, от неё хотелось жить хотя бы ради того, чтобы дойти до соседней палаты.

— А документ об обмене моей жизни на вашу безопасность?

— Композит. Настоящая страница старого договора, подпись папы с другого листа, текст добавлен позже. Он не передавал твой маршрут и не заключал соглашения об устранении. Подлинная вина другая: получил предупреждение и решил, что удержит операцию и семью одновременно.

— Не удержал.

— Не удержал.

Карина не защищала отца. И не отдавала его мне.

— Ты хочешь, чтобы я простил? — спросил я.

— Нет. Я хочу знать, что ты сделаешь, когда сможешь встать без медсестры.

— Не прощу.

Она вздрогнула, но кивнула.

— И не убью.

— Из-за меня?

— Нет. Если убью Андрея, его решение продолжит выбирать меня. Ахмед использовал чужую слабость, чтобы сделать меня врагом. Фарид пытается использовать подделку, чтобы сделать палачом. Я поговорю с Вороновым, когда врачи разрешат. Ртом, как ты всё время советуешь.

— Иногда он полезнее ножа.

— Сомнительная теория.

— Проверим.

Она села ближе. Между пальцами держала край папки, но не передавала её мне.

— В записи папа сказал ещё одно. Он просил не отдавать Лексе его вину. Назвал её твоей дочерью по крови и женщиной, выросшей у Ахмеда, но не отвечающей за него.

— Правильно сказал.

— Я всё равно ударила её этим. Спросила, знала ли она, напомнила, в чьём доме выросла.

— Лекса выдержит.

— Это не оправдание.

— Нет. Просто факт. Ты извинилась?

— Да.

— Тогда дай ей решить, что делать с извинением.

Карина подняла бровь. — Кто ты и куда дел Саида?

— Саид лежит под обезболивающим и случайно говорит разумное. Не привыкай.

Она улыбнулась, но улыбка быстро исчезла. Следователь вошла вместе с техником. Он держал планшет так, словно там лежала не таблица, а удалённая граната.

— Пакет от Фарида не содержит исходников, — сказала женщина. — Только зашифрованная опись, имя Фатимы и контрольная сумма недостающего носителя. Мы не знаем, что на нём, когда он создан и кто держал его после смерти Дауда.

— Зачем тогда приходить с пустыми руками?

— Мы нашли в зашифрованной части ссылку на могильный участок и служебную метку старого архива Дауда. Это могут быть две разные нити. Сейчас оба указателя ведут в одну сторону.

Я смотрел на чёрный экран. Имя было видно даже с кровати. Шесть букв — и левый бок свело болью, а в пальцах появилась тяжесть её мёртвого тела. Фарид рассчитывал, что я сорву кислород, подниму людей и поеду к камню, прежде чем следствие успеет понять, что спрятано в земле.

— Могилу трогали?

— Мы ещё не знаем, — сказала следователь. — Ближайший экипаж уже у кладбища. Они осмотрят ограду и грунт снаружи, но без постановления никто не сдвинет даже камень. Охрану выставили, записи на подъездах изымают.

Орс стоял у двери и ждал приказа. Я знал, какого. Мог назвать три фамилии, и люди поехали бы туда без бумаг, понятых и вопросов. Мог назвать ещё две, и до рассвета старая земля лежала бы в стороне от могилы, а я уже держал бы чужую копию в руках. Так работал Саид, которого знал Фарид.

— Мои люди остаются за периметром и работают только по вашему запросу, — сказал я. — Могилу не вскрывать. От семьи никого не пускать.

Следователь кивнула. Техник закрыл планшет. Пустая опись и имя ушли вместе с ними, а у меня осталась боль в груди и ручка, которую Карина положила мне на ладонь.

— Пришло время другого разговора, — сказала Карина.

— Можно сначала обезболивающее?

— Ты уже под ним.

— Значит, Аллах решил дать тебе преимущество.

Она достала из сумки тонкую папку. На обложке стояло имя её независимого адвоката. Не моего, не семейного. Внутри лежали документы, которые существовали задолго до этой больницы: варианты расторжения брака, права на отдельное жильё, перечень личных счетов и письменный запрет на передачу сведений моей охране без её согласия.

— Я не прошу тебя дать мне развод, дом или деньги, — сказала Карина. — У меня уже есть адвокат. Есть закреплённое право выбрать отдельный адрес и не делить его с твоей охраной. Есть доступ к своим счетам и возможность подать документы без твоей подписи. Это мы закрепили после прошлой войны.

Каждое слово било по старому представлению, что свободу женщины можно красиво вручить ей из мужской ладони.

— Тогда что нужно от меня?

— Не мешать. Письменно подтвердить, что твои люди не отслеживают меня вне согласованной охраны, что отказ от сопровождения не блокирует счета, что имущество не станет поводком и что ребёнка или семью никто не использует как условие.

— У нас нет общего ребёнка.

— Поэтому говорю о семье в целом. Ты умеешь расширять слово «защита», когда боишься.

Я вспомнил правила, которые мы уже установили после событий двухлетней давности: две подписи на силовом решении, отдельные каналы, право Карины менять маршрут, запрет входить к ней без согласия в момент триггера. В последние дни я несколько раз подошёл к границе и однажды схватил её за запястье. Остановился быстро. Но факт оставался.

— Я почти нарушил всё, что обещал тогда.

— Почти — не пустое слово. Ты остановился у двери аэродрома. Отпустил руку. Выполнил приказ. Но мне нельзя жить на надежде, что в следующий раз ты тоже успеешь остановиться.

— Подпишу.

— Не глядя?

— Прочитаю с твоим адвокатом. Подпишу то, что действительно запрещает мне вмешиваться, а не красивую бумагу без силы.

— Вот теперь похоже на взрослый ответ.

Я протянул ладонь. Карина не вложила свою. Передала ручку.

— И ещё, — сказала Карина. — То, что ты признал при адвокате и следователе, не превращается в извинение из-за того, что ты умирал на операционном столе.

Я держал ручку и чувствовал, как под пальцами осталось её тепло. Раньше я превратил бы это в знак: ладонь осталась — значит, женщина тоже. Карина смотрела на меня слишком прямо, чтобы я снова солгал себе.

— Я не прошу считать пулю оплатой долга.

— Тогда что ты просишь?

— Ничего. То, что я сделал, не даёт мне права просить тебя остаться.

— Хорошо. А если я уйду?

Я представил пустой дом, её одежду не в моём шкафу, незнакомую руку на её спине. Ревность поднялась к горлу тёмной горячей волной. Она была моей правдой и не становилась чище от правильных слов.

— Я захочу закрыть тебя в доме, забрать телефон, перекрыть счета и переломать кости тому, кто к тебе прикоснётся, — сказал я. — И не сделаю этого. Ты получишь документы, жильё, деньги и охрану независимо от того, будет ли у меня от этого ощущение, что меня живьём снимают с кожи.

— И людей за мной не пошлёшь?

— Только если ты сама попросишь или будет подтверждённая угроза, о которой узнает следствие. Не мой страх.

— А если тебе не понравится моё решение?

— Переживу. Или попробую. Это уже моя работа.

По её щеке прошла слеза. Я не поднял руку стирать. Карина сама приблизилась и положила ладонь рядом с повязкой, над сердцем.

— Я сегодня не ухожу, — сказала она. — Не вырви из этого обещание на всю жизнь.

— Постараюсь.

— Лжец.

— Да. Но сейчас хотя бы точно знаю, в чём лгу.

Адвокат Карины вошла после короткого стука. Она не принесла готовый отказ от прав, который можно подписать под обезболивающим и потом оспорить. Вместо этого прочитала каждый пункт вслух и отметила, что окончательная подпись состоится после медицинского подтверждения моей способности понимать документ.

Первый пункт запрещал моей охране получать геолокацию Карины без её отдельного согласия или непосредственной, подтверждённой угрозы с передачей решения официальным службам. Второй отделял личные счета от семейных структур. Третий закреплял, что жильё, документы и безопасность не зависят от сохранения брака. Четвёртый запрещал связывать поддержку кого-либо из семьи с выбором Карины остаться.

— Вы можете возражать по формулировке, — сказала адвокат. — Не по самому праву клиента уйти.

— Возражений по праву нет.

— Тогда сегодня поставьте только отметку, что получили проект. Подпись после консультации с вашим юристом и врачом.

Я расписался в получении. Это не было театральным освобождением женщины из кровати героя. Обычная процессуальная отметка, дата, фамилия свидетеля. Бумага пахла принтером, а не судьбой. Возможно, поэтому значила больше клятвы. Карина забрала свой экземпляр.

— Если останусь, эти пункты всё равно действуют.

— Да.

— Брак не отменяет границы.

— Теперь знаю.

— Ты знал раньше. Иногда нарушал.

— Тогда правильнее: теперь перестал считать знание достаточным.

Она посмотрела на меня долго и кивнула. Не простила. Зафиксировала ответ. Она наклонилась и коснулась губами моего виска. Коротко. Без отпущения грехов. Потом снова вложила в пальцы ручку и пододвинула первую страницу.

Я успел прочитать два пункта, когда телефон следователя за дверью подал резкий сигнал. Женщина вошла не одна — с Орсом и прозрачным пакетом. На экране была фотография могилы Фатимы, снятая этой ночью. Белый камень, влажная земля, след от колеса возле ограды. Плита оставалась на месте. Под снимком стояла фраза: «Если хочешь узнать, что похоронил вместе с ней, приходи до рассвета».

Эксперт уже успел увидеть на изображении две детали: сегодняшнюю газету у края кадра и старый след шины, частично присыпанный свежей землёй. Фото могло быть новым, но не доказывало вскрытия. На плите не было сколов, контур грунта у могилы оставался ровным. Фарид продавал угрозу действия вместо самого действия.

В старом мне уже открылась дверь. Я увидел дорогу, оружие, людей, которых подниму одним словом. Рука дёрнулась к кислородной трубке. Карина ничего не сказала. Просто смотрела.

Я вспомнил голос Фатимы — сердитый, низкий, всегда становившийся тише, когда она боялась за меня. Вспомнил настоящее тело на руках. Понял, что Фарид снова предлагает мне скорость вместо проверки и могилу вместо живых. Я отдал телефон следователю.

— Поставьте охрану сейчас. Никого из семьи туда не пускать. Фото проверить, след колеса снять, людей вокруг опросить. Если понадобится эксгумация — только законно, после постановления и с независимыми экспертами.

Орс смотрел на меня, будто ожидал продолжения.

— Всё? — спросил он.

— Нет. Найдите, где было похоронено предупреждение Фатимы и кто передал его Дауду. Но землю не трогайте ради человека, который хочет увидеть меня на коленях возле ковша.

Следователь убрала телефон в пакет. — Охрана уже выехала. Разрешение на любые действия с захоронением займёт время. Возможно, недели.

— Значит, недели.

Сказать оказалось труднее, чем выдержать пулю. Но я остался в кровати, с дренажом, кислородом и ручкой между пальцами. Карина положила ладонь поверх моей — не удерживая, только подтверждая, что видит.

На фотографии могила оставалась закрытой. Фарид угрожал мёртвой женщиной, но вопрос был адресован живым: что мы сделаем с предупреждением, которое мужчины когда-то закопали глубже тела.