ГЛАВА 25

ГЛАВА 25

Елена

Мы сами не заметили, как уснули. Я отчаянно боролась со сном. Мне не хотелось терять ни секунды рядом с Виталием. Мне хотелось дышать им, чувствовать его, изучить каждый кусочек его тела, чтобы навсегда запомнить. Мне было нещадно мало этого мужчины. Но я уснула под его ласки, невесомые прикосновения, размеренное дыхание и ровный стук сердца…

Где-то на подсознательном уровне я чувствовала его рядом даже во сне. Учитывая, что мы заснули под утро, я все равно проспала очень мало. Долго лежала в кровати и почти не дыша рассматривала спокойно спящего Виталия. Даже во сне он все равно опасный хищник, такой сильный, мощный, размеренно дышащий, притягательный и одновременно пугающий. Разглядываю его тело, лицо, губы, щетину, шрамы, и зажмуриваю глаза — он не красавчик, Аронов невероятный. В нем чисто мужской животный магнетизм, от которого я схожу с ума. Хочется вновь почувствовать его руки и губы, пальцы покалывает от желания вновь прикоснуться к нему и ласкать самой, но я не хочу его будить. Неизвестно, что несет мне его пробуждение и осознание произошедшего.

Ложусь на бок рядом с ним, продолжая рассматривать Виталия, глубоко вдыхая запах его тела и нашего секса. Тело немного ломит, между ног саднит от грубых вторжений, но это так приятно, осознавать, что тебя пусть физически, но любили этой ночью. Никогда не пожалею о том, что между нами было. Наверное, таких мужчин никому и никогда не удавалось приручить — и мне не под силу. Хищник не позволит.

Его ресницы подрагивают, а брови сходятся на переносице. Вздрагиваю, когда Виталий резко поворачивается на бок, потом на другой, начиная метаться по кровати.

— Ммм, — стонет он сквозь зубы. — Ммм! — громче, как раненое животное, на его лбу и над верхней губой выступают капельки пота, а ладони стискивают простынь до побеления костяшек. Аронов часто и тяжело дышит, словно задыхается, продолжая метаться по кровати и надрывно стонать, так и не просыпаясь. Это не просто кошмарный сон. Это какой-то приступ невероятной пронзительной боли. Мне самой страшно и больно, словно меня ломает вместе с ним. И это не аллегория, я физически чувствую, как меня ломает, сердце заходится аритмией и становится нечем дышать.

Нависаю над Виталием, обхватываю ладонями его скорченное в гримасе боли лицо, но он дергается, взмахивая рукой с такой силой, что я отлетаю назад, почти падая с кровати. Им движет ненормальная, нечеловеческая сила.

— Нет! — вдруг четко кричит он. — Нет! Нет! — выгибается, напрягая все мышцы, словно его тело сводит судорогой. Вновь нависаю над Виталием, опять обхватываю его лицо и крепко держу.

— Виталий, Виталий! — зову его, глажу, опускаю ладони на грудь, чувствуя, как разрывается его сердце. — Виталий! Пожалуйста, — из глаз брызжут слезы. Его вновь выгибает, всплеск руками и меня снова отшвыривает назад.

— Ммм, нет…, - задыхается, хватая ртом воздух. — Милана! — громко кричит женское имя, которое разрывает мне сердце. Меня саму уже захлёстывает истерикой, я тоже дрожу, кусая губы и снова кидаюсь к Виталию, обхватывая его плечи.

— Пожалуйста, проснись! Пожалуйста… — всхлипываю, трясу его, чувствуя, как немеют собственные губы. — Ну пожалуйста! — кричу, надрывая горло, пытаясь привести Виталия в себя. Его начинает трясти крупной дрожью, практически подбрасывая на кровати. И я в отчаянье ложусь на его грудь и обнимаю за плечи, стискивая со всей силы. Виталий стонет, словно ему мучительно больно, но сил кричать больше нет. Он успокаивается, уже не мечется и не кричит, только трясется, словно сильно замерз. Я чувствую, как сокращаются его мышцы и немного ослабляю хватку, начиная растирать его плечи, и так же хаотично прерывисто дышу в унисон с ним, не замечая, как по щекам текут слезы, заливая его грудь.

Вздрагиваю, когда Виталий наконец приходит в себя. Замирает, а потом резко поднимается, буквально сталкивая меня с себя, и я по инерции лечу назад, но Аронов резко перехватывает меня за талию, и мы застываем, тяжело дыша. Он смотрит мне в глаза, его руки причиняют боль, стискивая кожу на талии еще сильнее. Его глаза пустые, мертвые, стеклянные, Виталия по-прежнему трясет, словно в лихорадке. А потом он вновь сжимает челюсть и закрывает глаза, медленно разжимая пальцы на моей талии. Тянусь к его дрожащей руке и накрываю ее ладонью, но Виталий резко выдергивает руку, встает с кровати и идет в гардеробную. А я так и сижу, утирая слезы, не в силах вымолвить и слова. Меня саму колотит от волнения за Виталия. Что с ним происходит?! Я хочу знать!

Поднимаюсь с кровати и иду за Ароновым, но он уже выходит из гардеробной в серых спортивных штанах. Обходит меня, словно ничего не видит, и спускается вниз. Я иду за ним в гостиную и слышу, как в баре звенят стаканы. Аронов наливает себе виски, его руки трясутся настолько сильно, что половина алкоголя разливается по стройке. А мне хочется подойти, обнять Виталия сзади, прижаться к нему и шептать, что все будет хорошо. Потому что в нем живёт столько боли, и кажется она сжирает его изнутри.

Его приступ был похож на агонию. На маленькую мучительную смерть. Я не понимаю, чем это вызвано, но точно понимаю, что больше никто не видел Виталия в таком состоянии. Это очень личное. Зверь сейчас как никогда уязвим. И я тихо, на цыпочках, с замирающим сердцем подхожу к Виталию сзади. Он залпом выпивает виски, а я поднимаю руки, аккуратно прикасаюсь к его спине, и замираю, боясь, что раненный хищник оттолкнет меня, чтобы я не смела прикасаться к его уязвимости. Виталий напрягается еще больше, опирается руками на стойку и сильно ее стискивает, но не отталкивает. Мне страшно и больно за него, но я дрожащими руками вожу по его напряжённым мышцам на спине, а потом обвиваю руками его грудь, накрывая ладонями все еще хаотично бьющееся сердце. Прижимаюсь к сильной спине щекой и прикрываю глаза.

— Дыши со мной, — прошу касаясь губами его спины. — Глубже, — сама вдыхаю, задерживая дыхание и медленно выдыхаю. Аронов не реагирует, продолжая задыхаться. — Пожалуйста, — делаю еще один глубокий вдох, и его грудная клетка поднимается, мы задерживаем дыхание и синхронно выдыхаем. — Вот так, спасибо, — целую его спину, прижимаясь сильнее. Ещё один общий вдох и общий выдох. Мир вокруг исчезает, остаемся только мы и наше дыхание на двоих. Создаётся иллюзия целостности, единения. Мы растворяемся где-то в пространстве, мы вне времени и сейчас одно целое.

Я чувствую, как он расслабляется, и наше общее дыхание начинает выравниваться. В этот момент меня захлёстывает любовью к этому мужчине, которому сейчас очень больно и мне хочется забрать эту боль и отдать всю свою нежность и заботу. И неважно, что он не любит и не даст мне своего тепла взамен, главное, что он просто это принимает от меня, позволяет мне его просто любить. И я наглею, покрываю поцелуями его спину, трусь об нее щекой, ласкаю кончиками пальцев шрамы на его груди и прекращаю дышать. Нет ничего интимнее и прекраснее, чем вот так прикасаться к любимому мужчине. Это лучше, чем секс — настоящая близость.

— Расскажи мне, что с тобой происходит? — тихо спрашиваю я. Виталий шумно вдыхает через нос, обхватывает мои запястья на секунду сжимает и аккуратно отрывает меня от себя. Отхожу, позволяя ему отстраниться.

— Это следствия… Отголоски поступка в прошлом, за который я расплачиваюсь, — его голос сиплый, словно он сорвал связки.

Виталий вновь хватается за бутылку, наливает себе еще виски. Молчу, кусая губы, и внимательно наблюдаю, как он обходит бар и устало падает в кожаное кресло, откидываясь на спинку. Глаза пустые и холодные, смотрит в никуда сквозь стены, играя напитком в бокале. Сажусь в кресло напротив и обнимаю себя руками. Мне становится холодно от того, что он вновь закрылся и теперь хищника нельзя трогать — свернет шею за любое неверное движение.

— Это просто кошмар, Лена, — отпивает немного алкоголя. — Не бери в голову, я этим живу уже давно.

— Это не просто кошмар. Это было похоже на приступ. Тебе ведь невыносимо больно в такие моменты! Можно же обратиться…

— Нельзя! — резко перебивает меня. Хищник рычит, не позволяя заходить на его территорию.

— Как часто это происходит?

— Последний месяц почти каждый день, — Аронов откидывает голову на спинку кресла, съезжая вниз, широко расставляя ноги и опуская бокал с виски на подлокотник.

— Тебе же больно… — закусываю губы, представляя, что этот сильный мужчина мучается так почти каждый день. А я не замечала в нем этой усталости, хотя видела, что у него иногда мертвый взгляд.

— Нет, Лена, мне не больно… мне так надо… я скорее загнусь, если не буду этого чувствовать, — совершенно не понимаю, о чем он говорит, но на душе неспокойно, внутри все ноет, никогда так чутко не чувствовала внутреннее состояние другого человека.

— Расскажи, я хочу понять…, - осторожно спрашиваю я, растирая собственные плечи.

— Зачем? — его голос по-прежнему сиплый. — Не нужно тебе ничего понимать — Аронов резко поднимается с кресла, отставляет недопитый бокал на столик и подходит к панорамному окну. Он проводит рукой по волосам и смотрит куда-то в даль на зимний праздничный город.

— Пожалуйста. Я хочу понять твою боль… мне необходимо… — отчаянная попытка достучаться до души Виталия. Он долго молчит, продолжая смотреть в окно словно не слышит меня, даже не шевелится, только вновь глубоко дышит. Кажется, вокруг него сгущается что-то темное, тяжелое. Он сам себя разрушает, а у меня что-то ноет и болезненно пульсирует в груди от этого. И мне жизненно необходимо понять, что его так гнетет.

— Виталий, — тихо зову его, понимая, что мой голос дрожит. Боже, как же тяжело. — Виталий…

— Что?! — кричит, срываясь, заставляя меня вжаться в кресло. — Что ты хочешь знать?! — размахивается и ударяет по стеклу, но оно только вибрирует, отдавая звоном. — Хочешь знать, как я убил свою жену! Женщину, которую любил больше жизни! А теперь за это расплачиваюсь?! — резко разворачивается ко мне и смотрит разъяренным взглядом, со злобой за то, что вытащила из него правду. Открываю рот и тут же закрываю, словно потеряла голос. Не могу говорить, хотя хочется тоже кричать. Не знаю, что болезненнее — то, что он говорит, что убил человека или то, что он признался в любви к другой женщине. Сама не замечаю, как по щекам скатываются слезы. — Любил и убил…, - его голос срывается.

— Это же неправда… Что-то произошло, и ты считаешь себя виновным? — спрашиваю я, утирая проклятые слезы, а Виталий начинает зло смеяться.

— Не-е-т, я убил ее своими руками! — он вдруг срывается с места, подходит ко мне, хватает за руку и грубо тянет за собой в другую комнату. Мы проходим в кабинет, пока Виталий открывает сейф, я осматриваю помещение, где преобладает темное дерево и стоит стойкий холодный запах его парфюма. На одной из стен висит огромная фотография-портрет рыжеволосой женщины. Такая милая, красивая девушка, с шикарными волосами, зелёными глазами и веснушками. Женщина-весна. Есть в ней что-то притягательное, манящее и от этого ещё больнее. Аронов вынимает из сейфа пистолет и швыряет его на свой рабочий стол. Никогда не видела его настолько резким, раздражительным и эмоциональным. Он всегда холоден и сдержан, даже когда зол. А сейчас я задела его душу и сердце, вскрыла и так кровоточащую рану. И мне уже ничего не хочется знать, поскольку боль теперь просто невыносимая, почти смертельная, ещё немного и я начну корчиться в агонии.

— Вот из этого револьвера, шесть лет назад я убил свою жену, — хладнокровно говорит он, указывая на оружие. — Это не метафора и не косвенная вина! Я застрелил ее вот этой пулей, — он демонстрирует мне пулю. — В сердце! — и сжимает ее в кулаке. — Мои руки в крови. Я убил свою любовь, а вместе с ней и себя. Я живой, медленно гниющий труп! И мне нравится мое состояние. Не нужно ковыряться в моей душе. Не смей меня любить, жалеть и проявлять чувства! — он подходит ко мне, хватает за подбородок, сжимает, вдавливая пальцы и долго смотрит, тяжело дыша. Глаза в глаза, наше дыхание опять хаотичное и сбивчивое. Я отказываюсь верить в то, что он убил жену, по своей воле. Я ненормальная, но в моей голове крутятся только мысли о том, что он любит женщину, которой нет. Он тоскует по ней, он болеет ей, и умирает, мучая себя тоже из-за нее. А я умираю из-за него и своей иллюзии, которая разбивается в дребезги, впиваясь тысячами осколков в сердце. — Хотя… — его голос безжизненный, таким выносят приговор. — Все закончено. Не получается у нас, Лена… без чувств…

— У нас?! — цепляюсь за то, что в нем что-то теплится. (3303c)

— У тебя! Не строй иллюзий! — отпускает меня, хватает оружие и вновь прячет в сейф. А я перевожу взгляд на портрет его жены. У нее очень красивые глаза — яркие, необычные, кажется, что таких не бывает. И волосы не огненные рыжие, а с медовым оттенком. Очень красивый цвет. — Я предупреждал тебя, чтобы ты ни на что не надеялась. Нет, я приказывал… это было главное условие! Но ты…

И кожа у женщины светлая, персиковая. Она вся светится… губы немного пухлые, особенно нижняя, но естественная, и красивые веснушки. Молодая и ухоженная, а главное — любимая. По глазам видно, что в момент фото она любила и ее любили в ответ…

— Лена! Ты меня слышишь?! — Аронов хватает меня за плечи и немного встряхивает. А я в ступоре, в состоянии аффекта. Я знала, что это будет больно, но не думала, что настолько. Вчера я обещала, что все переживу. А сейчас понимаю, что нет… я переоценила свои силы. — Я говорю, собирайся я отвезу тебя домой! — повторяет мне Виталий.