ГЛАВА 9

ГЛАВА 9

Виталий

Темно. Почти ничего не видно. Щелкаю выключателями, но света нет. В душе тревога, сердце колотится как сумасшедшее и одновременно на адреналине вхожу в раж, медленно продвигаясь по полумрачному дому, зная, что тварь где-то рядом. Я бесшумен, но он меня чувствует, от этого и прячется.

В ушах раздается свист, и буквально в нескольких сантиметрах от меня пролетает пуля, врезаясь в стену, а потом еще одна, и еще, но все мимо цели. Скрываюсь в коридоре, улавливаю движение на лестнице и направляю ствол туда, но не стреляю…

Дышу, дышу, дышу, в глазах пляшут вспышки, яркий свет. Выстрел. Кровь. Она на лестнице. В красивой позе драматической актрисы. Словно прилегла отдохнуть или устала. На голубом платье растет огромное бордовое пятно. Вновь вспышка. Мои руки и рубашка в крови, и чёткое понимание, что её больше нет! Что-то кричу, куда-то звоню, трясу уже бездыханное бледное тело. Злюсь, требуя открыть глаза, зажимаю рану на груди, но все это бесполезно. Она не вернется… никогда…

Вновь вспышка, яркая, ослепляющая… Я на кровати, в своей комнате. Опять темно, холодно и сердце колотится как сумасшедшее. В горле пересохло, трясет и на грудь что-то давит. Зажмуриваюсь, тру лицо руками, пытаясь отдышаться. Резко подскакиваю на кровати, включаю светильник и осматриваю руки. Чистые, но присутствует ощущение, что они в крови. Так и есть, просто не каждому дано это увидеть. Перевожу взгляд на часы — всего четыре утра. Падаю назад на подушки, хотя уже понимаю, что уснуть не удастся. Кислорода мало, мне душно и одновременно холодно. Сердце стучит так, словно сейчас разорвется. Лежу, смотря в потолок, пытаясь перетерпеть это состояние. Иногда мое тело неподвластно контролю. Ненавижу эти сны и это состояние, в которое они меня вводят!

Закрываю глаза, а там опять чертова лестница, море крови и ОНА, в моих руках. Я убил тебя, моя любовь… и себя убил. Только ты ушла в рай, оставив меня в этом вечном аду. Все правильно, всем досталось по заслугам. Но ты очень жестока….

Открываю глаза больше не в силах видеть ее бледное лицо и контрастное яркое бордовое пятно, разрастающееся на ее груди. Встаю с кровати, иду в ванную и начинаю мыть руки, тщательно, с большим количеством мыла, но все тщетно, я никогда не отмоюсь. В груди разрастается привычная боль, она медленно, но верно заполняет меня, сковывая тело. Это фантомная боль, но она настолько явственна, что мне хочется кричать. Иду в гостиную, к бару, рассматриваю бутылки: коньяк, текила, виски, все не то, открываю холодильник и наливаю себе чистой водки в большой стакан для виски. Дозатор мешает быстро наполнить стакан, руки дрожат, и водка проливается на стойку. Боль усиливается, меня почти скручивает, но я терплю, стискивая челюсть, почти кроша зубы. Залпом выпиваю стакан жгучего алкоголя. Дыхание перехватывает, какое-то время не дышу совсем, а потом выдыхаю, чувствуя, как жжет внутренности.

Передвигаю кресло к зеркалу, падаю в него, устраиваясь в полусидячем положении и смотрю себе в глаза. Иногда я сам не выдерживаю своего мертвого взгляда, там на дне зрачков ничего нет — пустота. Глаза отражают состояние моей души. А души у меня нет. Есть только оболочка. Она все у меня забрала… Справедливо, учитывая, что я забрал у нее жизнь. Закрываю глаза, откидываясь на спинку кресла, становится немного теплее, уже не трясет как ненормального и дышать легче — отпускает. Я больше не усну, но впадаю в прострацию до намеренного полного опустошения души, тела, выгоняя все мысли и воспоминания. Расслабляюсь, концентрируюсь на этой пустоте, два глубоких вдоха, и один медленный выдох, задерживаю дыхание до жжения в легких и вновь два глубоких вдоха и выдох… перед глазами пустота, тело отрывается от реальности — меня нет….

Елена

С утра совсем нет настроения. Не знаю почему, может, пресловутый ПМС, в который я не верю, может осенняя погода нагоняет тоску, а может вся моя жизнь в целом. Все вроде хорошо: я работаю, мама проходит обследование в одной из лучших клиник, я наконец могу подумать немного о себе, но что-то гложет. Нарастает тоска и чувство внутреннего одиночества. Со мной иногда такое бывает, я впадаю в депрессию и начинаю жалеть себя, считать никчемной женщиной, ухожу в себя, анализирую жизнь, думаю о том, что могло бы быть все иначе, если бы я не была дурой.

Полдня работаю, не отвлекаясь даже на беседы с Кристиной. Подруга знает, что на меня иногда находит и лучше в такие моменты меня не трогать. Поэтому она просто ставит чашку кофе на мой стол и уходит болтать с Ниной Васильевной. На минуту отвлекаюсь от работы, фокусируя взгляд, рассматривая мрачное небо за окном. Это полезно для глаз — ненадолго отрываться от монитора и смотреть в даль. Странно, но после того вечера в офисе я не видела Аронова три дня. Нет, я знала, что он в здании, я видела его машину, я даже улавливала в холле его холодный запах, но он никак не давал о себе знать. Моей маме позвонили с клиники и пригласили на обследование, ее убедили, что пришли квоты, а благотворительный фонд оплатил все прочие расходы. В этом деле Аронов оказал мне большую помощь, мне не пришлось ничего объяснять маме, она сама мне преподнесла новость о «добрых людях» и я радовалась вместе с ней. Помимо зарплаты моя карта пополнилась еще на довольно крупную сумму. Соблазн потратить эти деньги был велик, но я пока не понимала, что с ними делать. Все, что я себе позволила, это курсы массажа и новая одежда сыну. Кажется, Аронов уже и так дал мне очень много, при этом совсем мало забрав взамен.

Перевожу взгляд на Кристину и замечаю, что она цветет. Нет, моя подруга всегда жизнерадостная и неунывающая, всю боль и тоску она прячет очень глубоко за маской беззаботной девчонки. Но сегодня она особенно хороша. Туфли на шпильке, прическа новая, яркие губы, платье хоть и строгое, но слишком обтягивающее. Ох, неспроста это. Нужно поболтать с ней за обедом.

За пять минут до обеденного перерыва мне приходит сообщение от Аронова. Нет, он не интересуется, как у меня дела, и даже не здоровается. Меня в официальной форме приглашают в его кабинет. Хотя все правильно — это всего лишь сделка.

Забегаю в туалет, поправляю прическу и разглаживаю юбку. Сначала расстегиваю верхнюю пуговицу блузки, но потом застегиваю по горло. Наношу немного духов, выдыхаю, пытаясь расслабиться и иду к Виталию. Плохо, что сегодня я не в настроении, могу вновь начать огрызаться, а он не за это платит мне деньги. Меня купили как женщину, а мужчинам нравится, когда их партнерши веселы, бодры, податливы и согласны на все.

Его секретарши нет на месте, а двери в кабинет приоткрыты. Принимаю это за приглашение войти и сталкиваюсь в дверях с молодой девушкой в униформе. Она лучезарно мне улыбается и вежливо пропускает.

— Приятного аппетита! — неожиданно заявляет девушка и покидает кабинет. Оглядываю помещение и понимаю, что меня пригласили на обед в кабинете. Оригинально. Возле панорамного окна накрыт небольшой круглый стол между двух кожаных кресел.

— Закрой двери и присаживайся. Пообедаем, — вместо приветствия произносит Аронов и расстегивает несколько пуговиц на рубашке. Быстро запираюсь и иду к столу. На столе ломтики курицы в приправах с соусом, и много овощей. Вода, сок, и очень ароматный свежий хлеб в виде небольших булочек.

— Надеюсь, ты голодна и не будешь в этот раз строить из себя великосветскую даму, а поешь со мной нормально, — недовольно кидает мне Аронов, садясь в кресло напротив. Похоже он тоже сегодня не в духе. Виталий не улыбается и не ухмыляется как раньше, немногословен и выглядит усталым. Поэтому я с ним не спорю, а беру вилку и принимаюсь за еду. Все очень вкусно, я бы сказала божественно, мне даже хочется узнать рецепт приготовления курицы, но я пытаюсь на вкус определить, в чем ее мариновали. Мы оба не в настроении и оба молча едим. Прекрасно, мне уже нравятся наши отношения!

— Вкусно, — все-таки не выдерживаю давящего молчания.

— Рад, что тебе нравится, — кивает Аронов и продолжает есть. Кажется, что он болен. Несмотря на идеальный лоск, выглаженную темно-синюю рубашку, об ворот которой можно порезаться, аккуратную щетину и свежий запах, он немного бледный, хмурый и усталый.

— Я хочу отдохнуть, и сегодня вечером мы едем на все выходные в загородный комплекс. Поэтому можешь сейчас уйти домой, собирать вещи, — спокойно, можно сказать, монотонно сообщает Виталий, когда мы заканчиваем беседовать.

— У меня ещё есть работа, — на самом деле у меня не так много работы и ее можно отложить до понедельника, но поскольку у меня тоже плохое настроение, я спорю с ним. Потому что никак не могу привыкнуть к его приказному тону. Можно же сказать — «Елена, я приглашаю тебя на выходные…» и я естественно соглашусь, поскольку выбора у меня нет. Но нет же, нужно указать мое место!

— Твою работу доделают другие! — не кричит, но говорит таким тоном, что я вздрагиваю. Аронов кидает салфетку на стол, поднимается с места и отворачивается к окну, застывая в напряженной позе. Ох, я забыла, что с барином нельзя спорить. А что я, собственно, такого сказала?!

— Возьми теплую одежду — погуляем. Там есть сауна и бассейн, поэтому купальник тоже понадобится, — продолжает он.

— Ммм, — уж не знаю, как теперь и разговаривать с графом Ароновым. — Мама не совсем здорова, и я не могу оставить с ней сына на два дня, — говорю я и тут же жалею.

— Найми няню, сиделку! — он опять не повышает голоса, даже не поворачивается в мою сторону. — Мне зачем эта информация?! — его голос стальной и замораживающий своим холодом. — Будь готова к шести вечера!

— Все, я заткнулась! Буду готова! — недовольно выдаю я и поднимаюсь с места, чтобы покинуть кабинет. Хочется поблагодарить его за обед. Но граф обойдется и без моих реверансов.

— Сядь на место! Я тебя еще не отпускал! — недовольно выдыхаю и сажусь назад. Беру стакан сока, отпиваю немного и с грохотом ставлю его на место.

— Тоже не в настроении? — спрашивает Аронов, соизволив повернуться ко мне.

— Да, — сознаюсь я.

— Что-то случилось?

— Нет. Бывает, на меня находит. Спасибо за маму, все было организованно так, что я почти сама поверила, что это помощь фонда.

— Пожалуйста, — устало произносит Аронов, вновь садится на место и отпивает немного воды. Так мы и сидим, в тишине смотря в окно. Несмотря на грубость Аронова и мое дурное настроение, я успокаиваюсь и даже улыбаюсь, замечая первые крупные снежинки. На смену серости и унылости приходит зимняя сказка.

— Первый снег, — тихо говорю я.

— А, вот оно что, — вдруг иронично усмехается Виталий.

— Что? — совершенно не понимаю, о чем он.

— Ничего, можешь идти! — кидает он мне, вновь встаёт с места и смотрит на снег. Просто «обожаю» его манеру прощаться, выставляя меня из своего кабинета.